Ёжики.

Волейбольный зал университета Хосэй пах старым деревом, потом и пылью, пропитанной годами аммиака. Для Доминики этот запах был запахом дома. Своего, старого, забытого дома. Пока она переодевалась в раздевалке в спортивную форму — чёрные шорты и майку, — в ушах стоял гул приглушённых голосов и ритмичных ударов мяча о пол. Её пальцы сами собой затягивали шнурки на кроссовках с той особой, привычной силой, которая означала переход в другое состояние. В состояние игрока. Она вышла в зал. Паркет блестел под ярким светом софитов. На одной половине поля уже шла разминка. Девушки из команды — в основном японки, стройные, быстрые, с сосредоточенными лицами — перекидывались мячом, делали растяжку. Тренер, женщина лет пятидесяти с седыми, коротко стриженными волосами и лицом, вырезанным из гранита, что-то объясняла у сетки. Доминику заметили сразу. Шёпот пробежал по залу. Она была не просто новой. Она была другой. Высокой, широкоплечей по сравнению с хрупкими японками, с другим цветом кожи, другим разрезом глаз. Она почувствовала на себе десятки взглядов — оценивающих, любопытных, настороженных. — Вернер? — окликнула её тренер, поднимая голову. Голос у неё был хрипловатым, командным. — Иди сюда. Доминика подошла, стараясь держать спину прямо. — Да, сенсей. — Меня зовут Конохара Мичико. Покажи, что умеешь. Разомнись с ними, потом посмотрим на подаче и в пасах. Кивание было коротким, без лишних слов. Доминика кивнула в ответ и влилась в группу девушек, выполняющих упражнения на координацию. Её тело, хоть и не тренированное несколько месяцев, помнило всё. Мускулы отзывались на знакомые движения с благодарной болью. Она чувствовала, как каждая девочка в зале следит за ней краем глаза. Особенно одна — высокая, с длинными чёрными волосами, собранными в тугой конский хвост, и холодным, оценивающим взглядом. Капитан команды, как позже выяснилось, Фудзима Юко. Разминка сменилась упражнениями с мячом у стенки. Звук её ударов — глухой, плотный, уверенный — выделялся на общем фоне. Она ловила ритм, погружалась в него, забывая о посторонних взглядах, о вчерашнем вечере, о синем кружеве и ультрамариновых глазах. Здесь был только мяч, стена и отражение её собственных движений в полированном паркете. — Вернер! К сетке! — скомандовала Конохара-сенсей. Доминика подошла. Тренер встала по другую сторону сетки с корзиной мячей. — Покажи подачу. Силовую. Доминика взяла мяч, отбила его несколько раз об пол, привыкая к весу и отскоку. Она отошла за лицевую линию. Зал затих. Она чувствовала, как все смотрят. Вдох. Выдох. Подброс. Разбег. Удар. Мяч с резким, свистящим звуком пронёсся над сеткой и врезался в паркет на дальней линии, едва не задев одну из девушек, стоявших в зоне приёма. Звук был таким же громким, как выстрел. В зале наступила тишина, а потом раздался одобрительный гул. Конохара-сенсей не улыбнулась, но её брови чуть приподнялись. — Неплохо. Контролируешь? Или просто бьёшь со всей дури? — Контролирую, сенсей, — ответила Доминика, уже подбирая следующий мяч. — Тогда в угол. Правый дальний. Доминика кивнула. Следующая подача была не такой мощной, но более точной. Мяч опустился точно в указанный угол, заставив девушку, отвечавшую за эту зону, отпрыгнуть в сторону. — Левый ближний. Она послушно изменила направление. Мяч пошёл по низкой траектории, целясь в самую молодую и, судя по всему, менее уверенную игрока. Та едва успела подставить руки, и мяч отскочил куда-то в сторону. Конохара бросила на неё быстрый взгляд, потом снова на Доминику. — Так. Вижу, играла. И не просто играла. Связующая? — Доигровщица, сенсей. Но могла и на связке подменять. Тренер что-то отметила на своём планшете. — Ладно. Иди в пас. Юко! — она крикнула капитану. — Поработай с новенькой на первом темпе. Фудзима Юко, та самая девушка с холодным взглядом, молча кивнула и подошла к сетке. Её движения были плавными, экономичными, в них чувствовалась годами наработанная техника. — Подавай мне, я выйду на удар, — коротко сказала Юко, даже не глядя на Доминику. — Средний темп. Не торопись. Доминика заняла позицию связующей. Первые несколько передач были осторожными, пробными. Она чувствовала стиль Юко — быстрый, резкий, требовавший идеальной точности. Они нашли общий ритм не сразу. Первый выход капитана на удар был сорван — передача оказалась чуть ближе к сетке, чем нужно. Мяч ударился в сетку и упал на их стороне. Юко даже не обернулась, просто цыкнула языком. — Собраться, Вернер, — рявкнула тренер. — Это не школьная секция. Жар стыда ударил в лицо Доминике, хотелось начать возмущаться и ругаться, но, понимая, что пока еще на птичьих правах здесь, прикусила язык. Следующая передача. Разбег Юко, её прыжок, похожий на взлёт хищной птицы, и… идеально выверенный пас прямо в ударную руку. Удар! Мяч вколотился в пол на стороне соперника с такой силой, что отскок был метровым. — Лучше, — бросила Юко, уже бегом возвращаясь на позицию. Никаких похвал. Просто констатация. Они отработали ещё серию — первый темп, вторую линию, обманные удары. С каждой минутой Доминика чувствовала себя увереннее. Её тело вспоминало. Пальцы сами находили нужное положение для касания, ноги двигались, предугадывая направление. Она даже начала получать от этого удовольствие, забыв о посторонних. Это был её язык. Язык тела, скорости и расчёта. Доминика не планировала возвращаться в спорт, но долгий год без него опускал ее каждый раз все сильнее в пучину отчаяние, поэтому девушка решила, что это будет единственное напоминание о ее прошлой жизни и об отце, который обожал наблюдать за тем, как его дочь парит над сеткой. После отработки атак их поставили в мини-игру «три на три». Доминика оказалась в команде с Юко и ещё одной девушкой, невысокой и юркой либеро по имени Ханами. Против них играли основные доигровщицы команды. Игра была жёсткой. Японки играли быстро, технично, с огромным количеством коротких пасов и обманных манёвров. Доминика, привыкшая к более силовому, прямолинейному европейскому стилю и быстро уставшая из-за отсутствия тренировок, первое время терялась. Она пропустила несколько мячей, не успевая среагировать на скорость розыгрыша. — Думай быстрее! — крикнула ей Юко после того, как мяч пролетел в сантиметре от её вытянутой руки. — Они не будут ждать, пока ты сообразишь! Доминика кивнула, стиснув зубы. Она заставила себя сконцентрироваться не на мяче, а на игроках. На их взглядах, на положении плеч, на лёгком переносе веса тела. Она начала предугадывать. И когда одна из соперниц замахнулась на мощный удар с задней линии, Доминика уже была в движении. Она не просто приняла мяч — она срефлексировала его в идеальную зону для Юко. Капитан, не ожидая такой точности от новичка, едва не опоздала с выходом, но всё же в последний момент впилала мяч в пол. На секунду воцарилась тишина. Потом Ханами, либеро, хлопнула Доминику по плечу. — Нормально! — улыбнулась она, и в её улыбке не было ни зависти, ни высокомерия. Юко ничего не сказала, но её холодный взгляд на Доминику стал чуть менее ледяным. Скорее, оценивающим. Тренировка подходила к концу. Все были мокрые от пота, с красными лицами, но довольные. Конохара-сенсей подозвала Доминику. — Техника есть. Сила есть. Но ты деревянная. Медленная в принятии решений. Игровое мышление заржавело за год без тренировок, как ты говоришь, — отрезала она без церемоний. — Будешь ходить на тренировки? — Буду, сенсей, — твёрдо ответила Доминика. — Тогда с понедельника, полный график. И подготовься — на следующей неделе контрольная игра с университетом Васэда. Возможно, выпустим тебя на пару минут, если освоишься. — Тренер повернулась к уходящим девушкам. — Всё! На растяжку и в душ! Доминика осталась одна на площадке, переводя дух. Её мышцы горели приятной, знакомой усталостью. В голове стоял звон от адреналина и концентрации. Она сделала это. Прошла первое испытание. Пусть не идеально, но прошла. Она медленно пошла к скамейке запасных, чтобы собрать свои вещи. И тут из-за тренерской скамейки, в тени, где стояли маты и корзины с мячами, вышел Дайки. Он стоял, прислонившись к стене, закинув руки в карманы своего чёрного спортивного костюма. На нём не было формы академии, просто штаны и худи. Он смотрел на неё. Сколько он там простоял? Пять минут? Десять? Всю тренировку? Его лицо было непроницаемым, но в ультрамариновых глазах горел тот самый специфический огонёк — смесь удивления, интереса и… одобрения? Нет, не одобрения. Признания. Как будто он увидел её в новом свете и этот свет ему понравился. — Что ты здесь делаешь? — спросила Доминика, вытирая лицо полотенцем. Голос её звучал хрипло от напряжения. — Проходил мимо, — солгал он, даже не пытаясь сделать это убедительно. Его взгляд скользнул по её мокрой от пота майке, обтягивающей грудь, по каплям, стекающим по шее, по напряжённым мышцам рук. — Услышал звук. Подумал, что кто-то пытается выбить стену. Оказалось, это ты бьёшь по мячу. — И что? — она нарочито медленно наклонилась, чтобы поднять бутылку с водой, чувствуя, как его взгляд следует за движением. — Разочарован? Ожидал, что я буду рюшами на платье заниматься? Он хмыкнул, и уголок его рта дрогнул. — Нет. Это приятный сюрприз. Не знал, что ты умеешь так вкладываться. В что-то кроме сарказма и скандалов в бассейнах. — Много чего не знаешь, — парировала она, отпивая воду. Она чувствовала себя уязвимой — потной, растрёпанной, без привычной брони одежды или дерзости. Но в то же время сильной. Потому что только что доказала что-то самой себе. И, кажется, ему. Он оттолкнулся от стены и сделал несколько шагов в её сторону, сокращая расстояние. Теперь его запах — чистый мужской пот, ткань и что-то металлическое — смешался с запахом зала. — Юко тебя слопает, если будешь тормозить на передачах, — неожиданно сказал он. — У неё терпения ноль. Она удивлённо посмотрела на него. — Ты знаешь нашего капитана? — Знаю всех, кто часто ругается с Акаши, не боясь смерти. Это было почти комплимент. Замаскированный под колкость, но комплимент. — Машина ждёт внизу. Если ты, конечно, не хочешь идти пешком в своём потном виде. Она колеблясь. С одной стороны, не хотелось показывать, что его присутствие и предложение её устраивают. С другой — ноги действительно ныли, а до дома было далеко,а она сегодня решилась на поездку в автобусе до университета, так как ее Nisan решил подвести ее с утра, подвести поломкой, а не до парковки учебного здания. — Ладно, — с неохотой согласилась она. — Но только потому, что я устала и без машины. — Конечно, — он усмехнулся, разворачиваясь и направляясь к выходу. — Только поэтому. Они шли по пустынным вечерним коридорам в тишине, нарушаемой лишь звуком их шагов. Напряжение между ними изменилось. Оно не исчезло. Оно стало другим — более насыщенным, более осознанным. Теперь он видел в ней не только дерзкую иностранку в смешной пижаме, но и спортсменку, способную на яростный, точный удар. А она видела в нём не только наглого курсанта, но и человека, который, оказывается, мог заметить и оценить нечто за пределами их привычных перепалок. Это новое знание висело в воздухе между ними, густое и невысказанное, пока они спускались по лестнице к ожидавшему внизу чёрному «Лексусу». Игра, как всегда, продолжалась. Но игровое поле только что расширилось, и фигуры на нём обрели новые свойства. Дорога от университета до её дома прошла в тяжёлом, но теперь уже не враждебном молчании. Доминика сидела, прижавшись лбом к прохладному стеклу, чувствуя, как усталость после тренировки и странное, новое напряжение после взглядов Дайки в зале сплетаются в один тугой узел где-то под рёбрами. Она только закрыла глаза, как телефон в кармане куртки залился визгливой, назойливой мелодией — той самой, что она не меняла со времён отъезда. Сердце ёкнуло. Оксана. Мачеха. Дайки, ведя машину, бросил на неё быстрый взгляд, увидел, как её лицо стало каменным, но ничего не сказал. Доминика сглотнула, нажала на зеленую трубку и поднесла аппарат к уху. — Алло? — её голос прозвучал неестественно ровно. — Домина. — Голос Оксаны был таким же, как всегда — выверенным, прохладным, без эмоциональных вибраций. Не «Доминика», не «дочка». «Домина». Как констатация факта родства, а не его признание. — Я получила выписку по счёту. Ты не снимаешь деньги с того, что я перевела. Вопросов не было. Только утверждение. Доминика почувствовала, как в груди закипает что-то острое и горькое. — Мне не нужны твои деньги, Оксана. У меня есть наследство отца. Наследство. Последний подарок от человека, который ушёл, оставив её на попечение женщины, смотревшей на неё как на неприятную обязанность. Денег хватило на переезд, на учёбу, на эту каморку-студию. Но для Оксаны это, видимо, было синонимом нищеты. — Наследство, — повторила Оксана, и в её голосе послышалось лёгкое, едва уловимое раздражение. — На которое ты купила квартиру размером с балкон и подержанную машину. Я видела твой адрес на бумагах. Я… стыдно, Домина. Люди подумают, что я не могу обеспечить свою падчерицу. А вот и оно. Не забота. Стыд. Обеспокоенность мнением «людей». Доминика зажмурилась, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. — Меня не волнует, что подумают твои «люди». Я не «твоя падчерица». Я совершеннолетняя. И я буду жить так, как считаю нужным. На отцовские деньги. Не на твои. — Это глупость и гордыня, — отрезала Оксана, и холод в её голосе стал ледяным. — Ты всегда была упрямой. Как и он. И посмотри, к чему это его привело. Удар был ниже пояса. Грязно, жестоко и намеренно. Воздух вырвался из лёгких Доминики, словно её ударили в солнечное сплетение. Рядом Дайки резче обычного нажал на тормоз на светофоре, но не обернулся. Он слышал. Всё слышал, но не понимал. — Не смей, — прошипела Доминика в трубку, голос её сорвался, стал хриплым и опасным. — Не смей говорить о нём. Ты не имеешь права. И не переводи больше деньги. Я буду их возвращать. Каждую копейку. На той стороне повисла пауза. Не раскаяния, а расчёта. — Как знаешь. Ты сама выбрала свою дорогу. Не звони потом, если будет трудно. — И связь прервалась. Доминика опустила телефон на колени и уставилась в него, не видя. В глазах стояла не влага, а сухой, едкий жгуч. Стыд, ярость, беспомощность — всё смешалось в один ком, который застрял в горле. Она ненавидела эти звонки. Ненавидела напоминания о том, что её прошлое не было тёплым домом, а было полем битвы за внимание отца и холодным перемирием с женщиной, которая так и не стала матерью. Машина тронулась. Тишина в салоне теперь была гнетущей, густой, как смог. — Куда-нибудь. Не домой. Я не могу там быть сейчас. Он ничего не спросил. Просто на следующем повороте свернул не в сторону её района, а на широкую дорогу, ведущую к окраинам. Он ехал молча, дав ей время прийти в себя. Она сидела, сжавшись, глядя в окно на мелькающие огни, которые расплывались в её глазах. Через полчаса они оказались на окраине, где город упирался в холмы. Здесь было несколько уютных полянок, где люди устраивали вечерние пикники. Дайки нашёл свободное место на небольшом холмике, с которого открывался вид на уже зажигающийся вечерними огнями Токио. Он заглушил двигатель. Доминика вышла, глотнув прохладного воздуха, пахнущего травой и далёким городом. Она сбросила с себя куртку и села на траву, поджав под себя ноги. Дайки тем временем вытащил из машины большую сумку-холодильник, извлёк оттуда несколько пластиковых контейнеров с едой, которые они купили по дороге — суши, онгири, даже кусок пиццы — и бутылку холодного зеленого чая. Она наблюдала за его движениями — быстрыми, эффективными, без суеты. Он не предлагал ей свою еду, просто поставил контейнеры между ними, как негласное предложение. Она не притронулась к еде. Вместо этого из глубины сумки она достала припрятанную там маленькую бутылочку дешёвого красного вина, купленную в минуту слабости ещё неделю назад. Открутила крышку и сделала глоток прямо из горлышка. Вино было кислым и терпким, но оно обожгло горло нужным, отвлекающим жаром. Так они и сидели — она, поджав ноги, отпивая вино мелкими, нервными глотками, он — методично поглощая свою еду, изредка бросая взгляд на раскинувшийся внизу город, окрашенный в багрянец заката. Тишина была удивительно не тяжёлой. Она была насыщенной, общей, как будто они оба понимали, что слова сейчас не нужны. Они просто делили пространство и этот тяжёлый осадок, витавший вокруг неё после звонка. Закат догорал, небо стало тёмно-синим, усыпанным первыми звёздами. Доминика, чувствуя, как алкогольная теплота разливается по жилам, наконец вытащила из кармана джинсов смятую пачку сигарет. Дешёвые, российские. Она давно не курила, но пачка всегда была с собой — как амулет, как связь с чем-то бунтарским и не таким правильным. Она вытащила одну, зажала в губах и, не глядя, протянула пачку Дайки. Тот, не колеблясь, взял одну. Она порылась в карманах за зажигалкой. Нашла. Щёлкнула. Ничего. Ещё раз. Искра есть, пламени нет. Бензин кончился. — Чёрт, — прошептала она, опуская бесполезную зажигалку. Идти в машину, искать другую… Лень. И как-то бессмысленно. Она посмотрела на Дайки. Он сидел, держа свою не зажжённую сигарету между пальцев, и смотрел на неё с тем же непроницаемым выражением. Без вызова, без насмешки. Просто ждал. Доминика, не думая, наклонилась к нему. Сигарета во рту. Он понял мгновенно. Чуть приподнялся ей навстречу, тоже не вынимая свою изо рта. Расстояние сократилось до сантиметров. Она чувствовала исходящее от него тепло, видела каждую ресницу, тень на щеке. Их сигареты коснулись друг друга кончиками. От этого простого, утилитарного касания по её спине пробежала сухая дрожь. Она не отстранилась. Задержала дыхание. Он сделал лёгкую, почти незаметную затяжку. Тлеющий кончик её сигареты передал огонь его. В темноте на мгновение ярко вспыхнули два красных уголька, освещая их близко стоящие лица. От его сигареты потянулась тонкая струйка дыма. Как только его сигарета зажглась, Доминика отпрянула назад, как обожжённая, и уткнулась лицом в колени, делая глубокую затяжку. Сердце колотилось где-то в горле, дико и невпопад. — Я не знал, что ты куришь, — произнёс Дайки своим низким, ровным голосом, выпуская дым в сторону от неё. — Балуюсь, — ответила она, и голос её прозвучал хрипло от дыма и смущения. Она смотрела на огонёк в своих пальцах, а не на него. — Из-за настроения? — спросил он, и в его тоне не было любопытства, только констатация. — Не желаю быть хорошей девочкой, — она усмехнулась, коротко и безрадостно, и намеренно выпустила клуб дыма в его сторону, пытаясь вернуть себе контроль над ситуацией. Дым обволок его лицо. Он даже не моргнул. — Могу помочь это исправить, — парировал он, и в его голосе прозвучала знакомая, хитрая нотка, уголок рта дрогнул. — Не настолько, — огрызнулась она. — Девушки не должны курить, — произнёс он уже серьёзно, глядя на неё сквозь дымовую завесу. — Когда ты заметил во мне девушку? — она резко дернула рукой, отправляя окурок с холма в темноту. Вызов вернулся в её голос. — Неважно. — Раз спросила, значит, важно. — Заткнись, — флегматично произнёс он и сам выкинул свою, едва начатую сигарету. — Бесишь! — выдохнула она, и в её голосе вдруг прорвалось всё — и злость на мачеху, и смущение от их близости, и усталость от всей этой сложной жизни. — Всё взаимно, детка, — парировал он, и это новое слово, сказанное с его хрипотцой, ударило по нервам сильнее любого оскорбления. Алкоголь, дым, эмоциональная встряска — всё смешалось в голове Доминики в один опасный коктейль. Она, не отдавая себе отчёта в действиях, встала на колени на траве и потянулась к его лицу. Не для удара. Просто… потянулась. Дайки даже не дёрнулся. Он лишь медленно, как бы давая ей время одуматься, наклонился ей навстречу. Их лица снова оказались в сантиметрах друг от друга. Ближе, чем с сигаретами. Она чувствовала его дыхание — с лёгким запахом дыма и чего-то чистого, своего. Их губы были в неприличной, невыносимой близости. Она видела, как его взгляд скользнул с её глаз на её губы, и обратно. В его ультрамариновых глазах не было ни насмешки, ни торжества. Было ожидание. И та же самая опасная, магнитная напряжённость, что висела в воздухе между ними с самого утра. Они оба резко, почти синхронно, приоткрыли рты, будто чтобы сказать что-то, или… Резкий, горьковатый запах дыма от их сигарет смешался, стал общим. Но поцелуй не случился. Они просто замерли, глядя друг другу в глаза, в эту узкую щель между желанием и запретом, между вызовом и чем-то более настоящим. Секунда. Две. Она отпрянула, резко выдохнув, и снова плюхнулась на траву, отвернувшись к городу. — Давай забудем об этом! — крикнула она в ночь, слишком громко, слишком резко. Несколько человек на соседних полянках обернулись на её крик. Дайки посмотрел на её напряжённую спину, на сжатые плечи. Потом медленно отпил глоток воды из своей бутылки. — Это всё вино и сигареты, детка… — прошептал он так тихо, что слова едва долетели до неё, утонув в вечернем шуме. — Вино и сигареты. Но в его голосе не было облегчения. Была та же самая тяжёлая, неразрешённая нота, что вибрировала в воздухе между ними, гуще дыма и темнее наступающей ночи. Они оба знали, что забыть это будет не так просто. Потому что это было не только про вино. И даже не только про сигареты.