Ёжики.

Открыв глаза, Дайки не сразу вспомнил, почему заснул в кровати Доминики. Память пришла к нему спустя некоторое время, потому что до этого он находился в эдаком тумане из мыслей. Опустив свой взгляд на мирно посапывающую девушку, парень провёл рукой по её лбу. Доминику не сильно волновали его движения, и она продолжала спать. Дайки прокручивал в голове все события вчерашнего дня, и злость возвращалась к нему с новой силой. Не зная, на ком сорваться, он пытался успокоить свои нервы. Нервы успокоил, а злость — нет. Хотелось поймать этого подонка и избить его до такой степени, чтобы потом месяц передвигаться и разговаривать не мог! Доминика открыла глаза и приподнялась, смотря в упор на парня. Одна-две секунды и девушка подскочила, резвым сайгаком ускакав в ванную. Мысли спутались, как и волосы на её голове. Ситуацию с Хайзаки она уже давно забыла, а сумбурный поцелуй с Дайки в порыве чувств забыть не получилось вообще. И смех и грех. Что делать, девушка явно не предполагала. Как смотреть парню в глаза — тоже. — Пиздец, товарищи, — девушка смотрела на своё отражение и не могла понять, что хуже — ситуация с Хайзаки или поцелуй с Дайки. Плюнув на то, что лицо и волосы в порядок привести не получается, Доминика искусно собрала волосы в какой-то недопучок и почистила зубы. С твёрдым намерением, собрав всю свою волю в кулак, она уже выходила из ванной, на ходу репетируя то, что вчерашний поцелуй ничего не значил, и это была просто попытка прийти в себя. Но как только она зашла в комнату, то парня не обнаружила. — Значит откладываем объяснения в задний карман и готовимся к худшему выходу в свет, — нервно пробормотав всё это, девушка напялила на себя шорты с майкой и вышла из комнаты. — Всё-таки завтрак важней. --- В столовой царила напряжённая тишина, непривычная для этого места, обычно бурлящего разговорами. Кисе, обычно неугомонный, молча ковырял рис палочками, изредка поглядывая на Доминику исподлобья. Мурасакибара методично уплетал гору панкейков, но и его взгляд периодически скользил в её сторону, задерживаясь на неуверенной дрожи её пальцев, сжимавших чашку кофе. Даже Кагами, обычно погружённый в спортивные новости на телефоне, поднимал голову, чувствуя гнетущую атмосферу. Доминика была искренне рада тому, что никто не доставал её расспросами о вчерашнем. Даже вечно разговаривающий Кисе заткнулся, радуя всех тишиной. Лишь серьёзный Касамацу подошёл к девушке и тихо, чтобы никто не услышал, замявшись на секунду, спросил о её самочувствии. — В порядке, — коротко бросила она, не встречаясь с ним взглядом, и почувствовала, как от этого простого вопроса комок подкатил к горлу. «В порядке». Какая чушь. Как только она уже собиралась сесть за столик рядом с Аматэрасу, её поднос плавно, но настойчиво забрал подошедший Химуро. Без единого слова он понёс его в сторону самого дальнего столика, за которым никто не сидел. Доминика замерла на мгновение, внутренне сопротивляясь, но усталость и желание избежать всеобщего внимания перевесили. Она последовала за ним. Он поставил подносы на стол и отодвинул стул для Доминики, жестом приглашая её присесть. Девушка села, и парень задвинул стул обратно. Жест был безупречно вежливым, но в нём была та же неумолимая, мягкая сила, что и в его танце. — Приятного аппетита, — проговорил он и мило улыбнулся, принявшись за свою еду. Его улыбка была открытой, тёплой, но в глубине карих глаз читалась настороженность, внимательность хирурга, готовящегося к сложной операции. — С чего такая галантность? — вырвалось у Доминики, и она тут же пожалела. Вопрос прозвучал резко, обнажённо, выдавая всю её нервозность. Она вдруг резко вспомнила их вчерашний спор с Дайки и сама же мысленно ответила на вопрос. — Если это из-за спора, то встань и уйди. Химуро не смутился. Он положил палочки, его лицо стало серьёзным. — Если ты думаешь, что я стал бы спорить на тебя, не имея заинтересованности к тебе, как к девушке, то ты очень плохого обо мне мнения, — он ухмыльнулся, но в ухмылке не было насмешки. Была твёрдая уверенность. — Я увидел тебя вчера. Настоящую. Не ту, что прячется за сарказмом или шокирует алым платьем. Ту, что может толкнуть соперницу в бассейн, а потом вытащить её. Ту, что не боится Акаши Сейджуро. Мне стало интересно. Очень. Его слова повисли в воздухе между ними, простые и прямые, как удар клинком. В них не было игры, двусмысленности, наскока, как у Дайки. Было признание. И предложение. Дальше их завтрак проходил в тишине. Для кого-то спокойной, а для Доминики — угнетающей. От такой обстановки, от его пристального, но не давящего взгляда, она не могла проглотить ни куска. Она выпила лишь кофе, ощущая, как горечь обжигает пустой желудок. Химуро не захотел сдаваться. Он аккуратно взял кусочек омлета на свои палочки и протянул его через стол, направляя прямо к её губам. Жест был интимным, почти супружеским, полным заботы, которая в данной ситуации ощущалась как нарушение границ. — Тебе нужно есть, — мягко сказал он. Доминика отпрянула, как от огня. Из-за такого жеста со стороны парня она поперхнулась собственным дыханием, и в этот же миг где-то через несколько столов раздался оглушительный звон разбитого стекла. Дайки, совершенно «случайно», уронил стакан на пол, разбивая его вдребезги. Он стоял у стойки с напитками, и его спина была напряжена, как у пантеры перед прыжком. Он не обернулся, но атмосфера вокруг него сгустилась, стала вязкой и опасной. Мурасакибара перестал жевать. Кисе замер с поднесённой ко рту ложкой. — Не стоит, — прошептала Доминика, отодвигая протянутую руку Химуро. Её голос был тихим, но чётким. Она встала из-за стола, чувствуя, как десятки глаз впиваются в неё. — Спасибо. Но не стоит. Она направилась не к выходу, а в сторону жилого корпуса, туда, где находились комнаты Акаши и Аматэрасу. Ей нужен был кто-то. Не советчик, не судья. Просто свидетель её безумия. Кто-то, кто видел её и на дне бассейна, и на вершине алого шелка. --- Мирно лежащие Сейджуро и Аматэрасу никак не ожидали, что кто-то посмеет их потревожить в такое раннее утро, поэтому занимались своими делами. Очень неприличными делами. Они лежали в постели, и Акаши медленно проводил указательным пальцем по позвоночнику своей девушки, от шеи до самой поясницы, заставляя ту бессознательно прогнуться, бёдрами прижимаясь к нему. Это движение, такое простое и такое интимное, можно было сравнить с красной тряпочкой для быка. Сейджуро почувствовал, как его терпение, и без того тонкое после бурной ночи и утреннего раздражения от воспоминаний о вчерашнем вечере, лопнуло. Он резко перевернул девушку на спину и навис сверху, настойчиво целуя её губы, срывая с желанного тела единственную футболку, надетую наизнанку. Аматэрасу чуть поднадоело однообразие, поэтому она настойчиво укусила нижнюю губу парня и, уперевшись руками в его грудь, заставила его перевернуться. Теперь она сидела на его торсе, сексуально облизывая собственные губы, её разноцветные глаза блестели торжествующе. — Раз теперь я сверху, можно ли мне поиграться с моим императором? — она склонилась и укусила его ключицу, оставляя маленькую красную метку. — Я даю тебе десять минут, — его голос был низким, хриплым от желания. Он с силой сжал её ягодицы, и она откинула голову назад, громко простонав его имя. Девушка с затуманенным взглядом опустилась к нему, лбом утыкаясь в его лоб, и начала медленно, соблазнительно двигать бёдрами. Ей не впервой было слышать, как он стонет, но он не всегда позволял ей такие вольности. Поэтому нужно было наслаждаться, пока он разрешил. Аматэрасу опустилась к его груди и принялась оставлять кроваво-красные засосы, отмечая свою территорию. Закончив с этим, она выпрямилась, уже собираясь с мыслями, чтобы продолжить, как в дверь постучали — три резких, нетерпеливых удара. — Аматэрасу, это Доминика! Открой, пожалуйста! В спальне повисла мёртвая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием. — Чёрт, — прошипел Акаши, и в его глазах на мгновение вспыхнуло настоящее, ледяное бешенство. Он молниеносно перевернул девушку, поставив её раком перед собой. — Подожди пять минут! — крикнула Аматэрасу, пытаясь выровнять дыхание, и в этот самый момент парень вошёл в неё. Он двигался быстро, до жути быстро и жёстко, как бы вымещая на ней всю накопившуюся ярость от нарушения покоя. Но дисциплина была железной: никто из них не проронил ни звука, кроме сдавленных выдохов и скрипа кровати. Сейджуро резко вытащился и кончил ей на спину, затем глубоко, с усилием вздохнул, откинув голову на подушку. Легко чмокнув парня в потную щёку, Аматэрасу скользнула с кровати и скрылась за дверью ванной. Акаши в свою очередь очень быстро заправил постель, сгрёб её испорченную футболку под подушку и обмотал свои бёдра полотенцем. Он подошёл к двери, сделал глубокий вдох, и его лицо вновь обрело привычную, непроницаемую маску. Он открыл дверь. — Наконец! Мне нужно поговори… — Доминика запнулась, рот остался полуоткрытым. Она сразу всё поняла. Парень хоть и пытался сделать вид, что только что вышел из душа, но по его коже, усыпанной свежими красными пятнами, слегка сбившемуся дыханию, растрёпанным влажным волосам и тому, как полотенце сидело на бёдрах, было ясно, чем они тут только что занимались. В воздухе висел густой, сладковато-мускусный запах секса. Резко открылась дверь ванной, и появилась Аматэрасу, закутанная в одно полотенце, с мокрыми волосами. Видок у неё был не лучше, но хоть теперь можно было ссылаться на пар. Её кожа горела румянцем, губы были припухшими, а на шее и ключицах красовались свежие следы. Акаши развернулся и направился туда, откуда только что вышла его девушка, бросив на ходу ледяную фразу: — Оденься. Быстро. Дверь ванную захлопнулась. Аматэрасу, стараясь не смотреть Доминике в глаза, подошла к шкафу, вытащила чистое нижнее белье и шорты с футболкой своего парня, после чего принялась торопливо одеваться. — Извини, что прервала, но мне срочно нужно поговорить, — Доминика громко вздохнула, чувствуя себя полной идиоткой. Её собственные проблемы вдруг показались мелкими и нелепыми на фоне того, в какую сцену она вломилась. — Я только рада, — Аматэрасу фыркнула, натягивая огромную футболку Акаши. Она обернулась, и в её глазах, несмотря на смущение, светилось озорство. — Такого бурного секса у меня не было давно! Спасибо, что вломилась — он всегда такой… сдержанный. А тут просто сорвался с цепи. Доминика не знала, смеяться ей или плакать. Она опустилась на край кресла у стола. — У меня, кажется, проблемы покруче бассейна с Хитокой, — прошептала она, утыкаясь лицом в ладони. — Я, кажется, влипла. По уши. Аматэрасу, закончив одеваться, подсела к ней, её лицо стало серьёзным. — Рассказывай. Пока мой император отмывается и настраивает свой самурайский дух обратно на холодную волну. И Доминика рассказала. О пьяном вечере, о разбитом сердце Хайзаки, о немом согласии Дайки помочь… и о том внезапном, яростном, запутанном поцелуе в его машине, который стёр все границы, все правила их игры, оставив после себя только вкус его губ и оглушительную тишину. А за дверью ванной, стоя под ледяными струями душа, Акаши Сейджуро смотрел в стену, но не видел её. Его ум, холодный и безжалостный, как скальпель, уже анализировал новый элемент, ворвавшийся в и без того сложную динамику его ближайшего окружения. Доминика Вернер перестала быть просто любопытной аномалией, забавой для его жены и раздражителем для Аомине. Она стала переменной. Непредсказуемой. Опасной. А это, как он хорошо знал, всегда было чревато последствиями. Для всех. Запах жасминового чая смешивался с пылью, танцующей в солнечном луче, пробивавшемся сквозь шторы комнаты Акаши. Тишина здесь была иной, нежели в остальном корпусе — густой, насыщенной, почти осязаемой, как будто само пространство прислушивалось к словам, произносимым шёпотом. — Выслушав твою душераздирающую историю, — Аматэрасу отставила свою глиняную чашку, сделав на лице преувеличенно глубокомысленное выражение, — я могу сделать вывод, что ты хочешь Дайки. Её слова повисли в воздухе, простые и разбивающие все хитросплетенные защиты. Доминика, только что поднесшая чашку к губам, поперхнулась. Горячий чай обжёг горло, и она закашлялась, давясь и жидкостью, и этой внезапной, обнажённой правдой. — Нет! — её голос сорвался на визгливый шёпот. Она вытерла подбородок тыльной стороной ладони, чувствуя, как жар стыда заливает шею. — Я имею в виду, что мне с ним *делать*, а не «я хочу его»! Это две разные вещи, чёрт побери! Аматэрасу лишь подняла одну бровь, и её разноцветные глаза — один медовый, другой лесной — смотрели с безжалостной проницательностью. Она откинулась на спинку кресла, обвив пальцами свою чашку. — А почему нет? Вы подходите друг другу. Как два острых осколка одного разбитого зеркала. Режетесь об него, но без него ваша картинка мира неполная. — Вряд ли он с ума сходит от меня и хочет отношений, — Доминика сжала свою чашку так, что пальцы побелели. Голос её стал тише, глуше, в нём появились нотки той самой усталой горечи, которую она обычно прятала под сарказмом. — Зная его, могу сказать, что он бы с удовольствием просто… поимел меня несколько ночей, а потом бы я наскучила ему, как и все предыдущие. Я же не идеальная японская куколка. Я — странная иностранка с ёжиком и татуировкой крыльев на спине, которая смеётся, как ржавая пила. Я не вписываюсь. Ни в его мир, ни вообще. Она сказала это с такой холодной, самоуничижительной откровенностью, что Аматэрасу на мгновение потеряла дар речи. Потом она медленно выдохнула. — Если ты так *рассуждаешь*, так *анализируешь* его возможную скуку, значит, он тебя всё же зацепил. Глубоко, — она развела руками в стороны, жестом охватывая всю нелепость и неизбежность ситуации. — Не головой, а где-то тут, — она постучала себя кулачком чуть левее груди. Доминика закрыла глаза, пытаясь отогнать навязчивый образ: его лицо в сантиметре от её, запах дыма и кожи, вкус его губ — грубый, требовательный, лишённый нежности, но от этого ещё более врезающийся в память. И тот ошеломляющий, парализующий момент, когда все её защитные стены рухнули в одно мгновение. — Не могу сказать, что люблю его, — она произнесла шёпотом, будто признаваясь в страшном грехе. — Но он мне… симпатичен. Интересен. С ним не скучно. И да, иногда, очень редко, когда он не строит из себя циничного ублюдка, а просто молчит рядом… круто было бы ощущать надёжное плечо. Просто знать, что оно есть. Она замолчала, и её собственные слова отозвались в ней странным эхом. Её передёрнуло от осознания их уязвимости. — Хотя нет. Не круто. Нахер надо. Забудь. Это всё гормоны и последствия стресса. Я здесь, чтобы учиться, а не разбираться в психопатических отношениях с полицейским-курсантом, у которого эмоциональный интеллект как у того самого ёжика. — Но… — попыталась перебить Аматэрасу, её лицо стало мягким, почти материнским. — За-будь, — Доминика проговорила по слогам, вставая и отворачиваясь к окну, за которым безмятежно колыхались листья сакуры. — Мне не нужно это всё. Любовь… она не во всех случаях к хорошему приводит. Она сжигает. Оставляет пепел. Я это уже проходила. Пусть и в другой форме. Аматэрасу тоже встала и подошла к ней, положив лёгкую руку на её напряжённое плечо. — Зря ты так. Любовь — это не всегда пожар. Иногда это… отдельный вид искусства. Тихий. Это эйфория внутри, даже когда снаружи всё рушится. Ты сам не понимаешь, что с тобой. Тебя просто тянет к человеку. Очень сильно тянет, как магнитом, и ты ничего с этим не сделаешь, как ни старайся. Уж поверь мне. Всё-таки я встречаюсь с самым трудным, сложным и закрытым из них всех. Но ты не представляешь, как мне хорошо с ним. Не тогда, когда он демонстрирует силу или ум. А когда мы просто рядом. Молчим. Читаем. Или когда он спит, и его лицо наконец расслабляется. В эти моменты изнутри прёт такое спокойствие, такая уверенность, что ты не захочешь ничего в этот момент, кроме того, чтобы это продлилось вечно. Доминика слушала, и её собственное сердце сжималось от какой-то щемящей, сладкой боли. Она хотела в это верить. Отчаянно хотела. Но страх был сильнее. — Перебарщиваешь! — резко, почти отчаянно вскрикнула она, отстраняясь, и тут же фыркнула, пытаясь снять напряжение. Обе девушки засмеялись — нервно, срывающимися смешками. — Ладно, ладно. Философствуй дальше. Я… я просто буду плыть по течению. Переживём этот лагерь, вернёмся в Токио, и всё как-нибудь само рассосётся. Аматэрасу покачала головой, и её чёрные волосы колыхнулись. — По течению плывут мертвые рыбы, Доми, — она произнесла это тихо, но с непоколебимой уверенностью. — Плыви против. Хотя бы попробуй. Или ты боишься, что утонешь? Доминика не ответила. Она просто смотрела в окно, уже зная ответ. *** Доминика избегала Дайки все оставшиеся дни в лагере с мастерством, достойным лучших агентов спецслужб. Она выстраивала свой график так, чтобы их пути не пересекались: завтракала раньше всех, на общие активности ходила в окружении Аматэрасу, Кисе или даже неожиданно влившегося в их компанию Химуро, а вечера проводила в библиотеке или своей комнате под предлогом подготовки к семинару. Дайки сначала отнёсся к этому с ленивым недоумением, списав на её очередной странный каприз. Потом недоумение сменилось раздражением. Он ловил её взгляд в столовой — она моментально отводила глаза. Он оказывался рядом на площадке для вечерних собраний — она находила причину уйти. Его тонкие, цепкие попытки заговорить — через Кисе, через общие задания — она игнорировала или парировала односложно. Но в глубине души он всё же лелеял слабую надежду. Дорога обратно в Токио. Чёрный Nissan. Четыре часа в замкнутом пространстве, где не убежишь. Там они поговорят. Или просто помолчат, как тогда, после вечеринки. Этого было бы достаточно — просто ощутить её рядом, вернуть тот странный, натянутый, но *их* баланс. Поэтому когда в день отъезда Кисе, виляя как щенок, подбежал к нему с связкой ключей в руке и виновато пробормотал: «Аомине-чи, Доминика-чан просила передать… она поехала в автобусе со всеми… сказала, что тебе спокойнее будет одной…», у Дайки что-то внутри коротко и болезненно щёлкнуло. Он взял ключи, холодный металл единорога-брелка врезался в ладонь. Он даже ничего не сказал. Просто развернулся и пошёл к машине, но его спина была напряжённой, а шаги — слишком резкими. Это бесило. Бесило иррационально, животно. Он, Аомине Дайки, который всегда контролировал ситуацию, который мог получить любую девушку одним взглядом, был выставлен в дурака какой-то взбалмошной иностранкой. Он хотел поговорить. Выяснить. Разрубить этот гордиев узел недопонимания. А она… она просто сбежала. Избегание продолжилось и в университете. Если в лагере это можно было списать на стечение обстоятельств, то в огромном Хосэе её маршруты становились шедевром логистического искусства по уклонению. Она исчезала из столовой, едва завидев его у входа. Не появлялась на его баскетбольных матчах, хотя раньше иногда заглядывала. Даже в библиотеке её можно было найти только в самых дальних, пыльных закутках, куда он, по счастью, никогда не заходил. До нервного срыва парня, как он мысленно подсчитал, оставалось восемь ёжиков. Абстрактных единиц раздражения, каждая из которых была колючей и неудобной, как Аркадий Семёнович. И семь из этих ёжиков растворились в гневном тумане ровно в тот вечер, когда после изматывающей тренировки по волейболу он застал её одну в пустом спортзале. Вернее, не совсем застал. Дверь за его спиной с мягким щелчком закрылась, и привычный звук поворота ключа прозвучал как приговор. Он обернулся. У выхода стояли Кисе и Аматэрасу. На лице рыжеволосого парня было смешанное выражение ужаса и восторга, а Аматэрасу просто подняла палец к губам в немом «ш-ш-ш» и повернула ключ ещё раз, наглухо. Первые пятнадцать минут в полумраке зала, освещённого только аварийными лампами, оба представителя колких на характер молчали. Доминика сидела на скамейке для запасных, склонившись над своими кроссовками, делая вид, что развязывает и завязывает шнурки в сотый раз. Дайки стоял у стены, скрестив руки, и его взгляд, тяжёлый и раскалённый, прожигал её насквозь. Сорвался он. Тишину разорвал его голос, низкий, хриплый от сдерживаемой ярости, гулко отозвавшийся под сводами зала: — Какого хуя ты меня избегаешь? Доминика вздрогнула, но не подняла головы. Её пальцы замерли на шнурках. — Никого я не избегаю. Тебе кажется, — её голос прозвучал неестественно ровно, почти монотонно. Попытка получилась откровенно провальной, ведь она тут же выдала своё нервное состояние, громко, на всю тишину зала, сглотнув. — *Дами!* Новое, неожиданное сокращение её имени прозвучало как удар хлыстом. Доминика вздрогнула всем телом, наконец подняв на него глаза. В его ультрамариновых глазах бушевала буря. Не скука, не раздражение, а настоящая, неконтролируемая ярость. — Не раздражай меня! — он сделал шаг вперёд, и пространство между ними сжалось, стало опасно тесным. — После того случая в лагере ты тупо съёбываешься куда-то, как только видишь меня! Если я тебе противен, если тот поцелуй был ошибкой, на которую тебе противно смотреть — скажи так! Прямо сейчас! И на этом наше общение закончится. Навсегда. Я исчезну. Но хватит уже этой херни с побегами! Доминика ясно понимала, что парень не просто зол. Он был на грани. И она также прекрасно понимала, что единственным сдерживающим фактором в этой ситуации являлось то, что она девушка. Будь на его месте кто-то другой, давно бы уже полетели зубы. Она видела, как напряжены его скулы, как сжаты кулаки. Но больше всего её поразило другое: в его гневе, сквозь все эти «съёбываешься» и «херни», сквозила какая-то… растерянность. Чувство, абсолютно незнакомое уверенному в себе Аомине Дайки. Девушка безусловно понимала, что парень впервые в жизни отчитывается перед кем-то. Не приказывает, не манипулирует, а требует объяснений. Доминика нихера не понимала. — Дайки, я… — её голос предательски дрогнул. Она глубоко вдохнула, пытаясь собрать в кучу разбегающиеся мысли. — Я извиняюсь за моё поведение. И… за тот поцелуй. Я не знала, как себя вести после. Мне нужно было время. Он смотрел на неё, не мигая, его лицо было каменной маской. — Какой поцелуй? Фраза прозвучала настолько спокойно, настолько искренне-недоуменно, что Доминика на секунду онемела. Она просто уставилась на него, пытаясь понять, не ослышалась ли она. — Я о нём даже и не думал, — продолжил он, и в его голосе не было и тени лукавства. Была лишь усталая констатация факта. *Сука.* Мысли в голове Доминики сломались. Со звоном, хрустом и осыпавшейся в мелкую пыль логикой. Значит, ему было пофиг. Совершенно, абсолютно. Значит, она неделями изводила себя, строила теории, боялась встреч, а для него это был просто ещё один эпизод в череде странностей. Значит, он не видел в этом ничего значимого. Никакого сдвига. Никакой черты. Она для него так и осталась — странным приятелем, с которым иногда случаются казусы. Мир окончательно сошёл с ума, а она, сломя голову, скакала за ним, таща за собой чемодан глупых надежд и парадоксальных мыслей. — А, — выдавила она из себя, и это прозвучало как скрип ржавой двери. — Ну, понятно. Извини ещё раз тогда за… за всё. Она резко встала, чувствуя, как подкашиваются ноги. Ей нужно было уйти. Сейчас. Пока она не расплакалась здесь, на глазах у этого человека, для которого она значила меньше, чем пыль на его кроссовках. — Ну, мне пора домой. Аркадия кормить надо, — она буркнула что-то невразумительное и, не глядя на него, направилась к запертой двери. Она не стала звать, не стала стучать. Она просто принялась методично, с тихой яростью бить по массивной створке носком своего нового бордового кросса. Раз. Два. Десять. Пятнадцать. Каждый удар был выплеском унижения, боли и злости — в первую очередь на саму себя. На свою глупость. Спустя пятнадцать пинков, с другого стороны послышался виноватый шепот и щелчок замка. Дверь приоткрылась, и в щель высунулась испуганная физиономия Кисе. — Доминика-чан, мы просто хотели… Он не успел договорить. Девушка, не целясь, изо всех сил ткнула ногой в сторону двери. Удар пришёлся немного ниже, чем она планировала. Кисе вскрикнул, высоким, почти девичьим фальцетом, и схватился за пах, отскакивая в сторону. — До скорого! — бросила Доминика в пространство ледяным тоном, в котором дрожали слёты, и выскочила в коридор. Она не побежала — она *помчалась*. Через пустые залы, по лестницам, к выходу. Ей нужно было в свою машину. В свой чёрный Nissan. В свою крошечную крепость, где пахло её шампунем, её одиночеством и было безопасно. *** Дайки оставался в прострации очень долго. Он даже не двинулся с места, когда она ушла. Он стоял и смотрел на захлопнувшуюся дверь, а в ушах звенела её последняя фраза: «А, ну понятно». Что было «понятно»? Почему она извинялась за поцелуй, если он сам его почти не помнил? Вернее, помнил — вспышку, тепло, её резкий вдох. Но для него это было просто продолжением того хаотичного вечера, жестом, лишённым того огромного смысла, который, судя по всему, вложила в него она. Он скитался по кампусу, потом сел в её (свою?) машину и уехал куда глаза глядят. В итоге оказался на заброшенной открытой площадке, где уже собиралась местная шпана на ночную игру. Он влился в игру без слов. Его игра была яростной, почти жестокой. Он не просто обыгрывал — он унижал. Его знаменитые ускорения «Звёздная вспышка» сменялись резкими, почти грубыми проходами под кольцо. Он не получал удовольствия. Он вымещал. Что именно — не знал. После, сидя на корточках у забора и отхлёбывая воду из бутылки, он ловил себя на мысли, что все его поступки последних дней — бессмысленная злость, навязчивые мысли о её избегании, эта истерика в спортзале — были ему абсолютно несвойственны. Он, Аомине Дайки, всегда знал, чего хочет, и брал это. Или терял интерес. Здесь же было что-то другое. Неуловимое. Раздражающее, как заноза под кожей. Почему она парилась из-за поцелуя? Вариант того, что он ей нравится, отметался сразу — она же сама сказала, что это была ошибка. Вариант того, что *она* ему нравится… Он замер, бутылка застыла на полпути ко рту. Эта мысль вызвала не отторжение, а странное, тёплое и одновременно тревожное щемление где-то в районе грудины. Нет. Не может быть. Он не умеет «нравиться». Он умеет хотеть. «Это просто привязанность, — пытался убедить себя внутренний голос, звучавший подозрительно неуверенно. — Аомине Дайки, ты не можешь влюбиться в девушку без причины. Тем более в такую… странную. Вы даже не встречались. У вас ничего не было…» Но что значит «ничего не было»? Были ночные поездки. Маркерные войны. Бассейн с Хитокой. Ёж на животе. Синее кружево на бледной коже в утреннем свете. Её смех, режущий тишину. Её взгляд, полный вызова. Разве это — «ничего»? Мысли вертелись сумбурным, неконтролируемым вихрем. Он — хладнокровный спортсмен, для которого девушки были либо болельщицами, либо временным развлечением. Серьёзные отношения? Эмоциональные качели? Это не для него. Это слабость. И загоняться по такому поводу — верх глупости. Решив раз и навсегда поставить точку, он отправился в модный клуб в Роппонги, тот самый, где его всегда знали и куда ему был обеспечен беспрепятственный вход. Он нашёл себе компанию быстро — миниатюрную брюнетку с идеальной укладкой и хищным блеском в глазах, которая с первого взгляда поняла, «кто» перед ней. Девушка была красива, опытна и не требовала разговоров. Всё шло по накатанной схеме. Дорогой отель. Приглушённый свет. Её искусные руки. Но когда он закрыл глаза, пытаясь отдаться ощущениям, перед ним всплыло не её накрашенное лицо, а другое — бледное, с острыми скулами и серо-стальными глазами, смотрящими на него с холодным вызовом. Он почувствовал не мягкость надушенных волос, а запах кокоса и чего-то пряного, смешанный с дымом и дешёвым шампунем. Вместо идеального, оттренированного тела под пальцами, он почему-то представил длинные, бледные ноги, синее кружево, врезающееся в кожу бедер, и острые лопатки с татуировкой-крыльями. Он резко открыл глаза. Девушка под ним, уловив перемену, замедлила движения, вопросительно приподняв бровь. «Двадцать : Двадцать», — пронеслось у него в голове с безумной ясностью. Счёт в их немой, абсурдной игре. Паритет. И в этот самый момент он понял, что проиграл. Не ей. Самому себе. Своим правилам. Своему представлению о том, кто он есть. Он остановился. Просто замер. Потом мягко, но неумолимо отстранился. — Всё, — сказал он хрипло. — Я… не могу. Девушка что-то возмущённо прошипела, но он её уже не слушал. Он встал, быстро оделся, сунул в её сумочку пачку купюр, намного превышающую оговорённую сумму, и вышел, хлопнув дверью. На улице, под холодным ночным дождём, он стоял, прислонившись к стене, и пытался перевести дыхание. Дайки нихуя не понимал. Ничего. Но одно он знал точно: так больше продолжаться не может. Что-то нужно было решать. Что-то менять. *** С того разговора в спортзале прошло две недели. Чётких, размеренных, невыносимо длинных четырнадцати дней. Доминика погрузилась в рутину с фанатичным рвением отчаявшегося. Тренировки по волейболу стали её спасением — на площадке не было места мыслям о серо-ультрамариновых глазах. Она выкладывалась на все сто, заслужив сначала уважение, а потом и осторожную дружбу Юко и либеро Ханами. Университетские пары она посещала с идеальной посещаемостью, конспектируя лекции так тщательно, что даже профессор Кобаяси перестал язвить по поводу её внешнего вида (надпись на лбу, к счастью, сошла почти полностью). Она устроила несколько чаепитий с деканшей факультета лингвистики, поразив ту своими познаниями в славянской филологии. С Аматэрасу они виделись регулярно, но разговоры о Дайки были взяты под строжайший запрет. Доминика даже сдружилась с Химуро — их общение было лёгким, без подтекстов, он был галантен, остроумен и не лез за границы. С ним было… безопасно. И потихоньку, день за днём, она стала убеждать себя, что всё наладилось. Что первый её друг в этой стране, странный и взрывной Аомине Дайки, плавно превратился просто в знакомого, с которым когда-то случались забавные истории. Было немного грустно. Пусто. Но терпимо. Жизнь шла вперёд. Жизнь Аомине Дайки за эти две недели пошла под откос с головокружительной скоростью. Он перестал появляться на баскетбольных тренировках команды «Поколения Чудес». Пропустил все утренние построения в академии, за что получил не просто нагоняй, а персональные «беседы» с инструктором и деканом. Его перестали видеть в столовой, в библиотеке, в общих холлах. Слухи ползли самые разные: от травмы до того, что он решил бросить спорт и академию. Ночами он пропадал. Не в клубах — после того случая он не мог заставить себя даже зайти в них. Он просто бродил по ночному Токио, или гонял на машине по пустым скоростным трассам, или часами отрабатывал броски на пустой площадке под своим домом до седьмого пота, пока мышцы не начинали гореть огнём, а в голове не воцарялась блаженная, пустая тишина. А по утрам он просыпался в своей стерильно-чистой, безликой квартире один. Или не один — пару раз он всё же привозил кого-то, пытаясь доказать себе, что может. Но это было пусто, механически, и заканчивалось ещё большим раздражением. Он намеренно, с почти мазохистским упрямством, избегал любых мест, где могла появиться Доминика. Он знал её расписание лучше своего. И делал всё, чтобы их пути не пересекались. Аомине Дайки медленно, но верно сходил с ума. От тишины, которая стала давить. От скуки, которая вернулась с утроенной силой, потому что теперь он знал, что может быть иначе. От этой странной, ноющей пустоты в груди, которую не мог заполнить ни спорт, ни алкоголь, ни случайные тела. От понимания, что он, возможно, упустил что-то важное. Что-то колючее, неудобное, раздражающее и безумно живое. Что-то по имени Доминика. И тиканье часов в его пустой квартире отсчитывало время до новой встречи, которая, как он смутно чувствовал, уже ничего не сможет оставить прежним.