Ёжики.

Идея вечеринки возникла спонтанно, как бунт против унылой университетской рутины. Организатором выступил вездесущий Кисе Рёта, который, видимо, соскучился по хаосу после относительного затишья. Повод был надуманный — «праздник середины семестра», но это никого не смущало. Место — одна из пустующих аудиторий в старом корпусе гуманитарного факультета, с высокими потолками и дубовыми партами, которые можно было сдвинуть к стенам. Алкоголь пронесли тайно, в спортивных сумках и рюкзаках. Дешёвое пиво, сётю в пластиковых бутылках, какой-то странный коктейль в пакетах — типичный набор студенческой вечеринки. Музыка лилась из портативной колонки, заполняя помещение густым, навязчивым битом. Доминика пришла одной из последних. На ней были чёрные рваные джинсы и просторная серая толстовка с капюшоном, под которой угадывался облегающий топ. Она не хотела идти, но Аматэрасу упросила — «нужно же как-то разрядиться, а то ты вся в себе». Доминика согласилась, видя в этом последнюю попытку доказать себе, что она движется дальше. Что Дайки — просто эпизод. Аудитория уже была полна. Мелькали знакомые лица с факультета лингвистики, пара человек с волейбольной команды, толпа вокруг Кисе, который что-то энергично жестикулировал, разливая мутную жидкость по пластиковым стаканчикам. И там, у окна, прислонившись к стене, стоял Химуро Тацуя. Он был в тёмной рубашке с расстёгнутым воротом, и его взгляд сразу нашёл её в толпе. Он улыбнулся — не широко, но искренне — и кивнул, приглашая подойти. «Дай ему шанс», — прошептал внутренний голос, который очень походил на голос Аматэрасу. «Он красив, умен, с ним спокойно. Он не взорвётся непредсказуемо. Он не заставит тебя чувствовать себя сумасшедшей». Доминика сделала глубокий вдох и направилась к нему. — Боялся, что не придёшь, — сказал Химуро, протягивая ей стаканчик с чем-то, что пахло цитрусами и дешёвым спиртом. — Я почти не пришла, — честно призналась она, принимая стакан. Их пальцы ненадолго соприкоснулись. Его прикосновение было тёплым, уверенным, без той электризующей, опасной статики, к которой она, к своему ужасу, успела привыкнуть. — Рад, что передумала. Они заговорили. Обо всём и ни о чём. О сложностях японского для иностранцев, о его годах в Америке, о разнице в менталитетах. Химуро был прекрасным собеседником — внимательным, с тонким чувством юмора, умеющим слушать. Он не перебивал, не пытался перевести разговор в плоскость флирта. Он просто был рядом. И это было приятно. Успокаивающе. Как тёплое одеяло в холодный день. Доминика позволила себе расслабиться. Она выпила первый стакан, потом второй. Горьковатый вкус алкоголя притуплял острые углы воспоминаний. Смех вокруг становился громче, музыка — навязчивее, а присутствие Химуро — всё более естественным. Он время от времени касался её руки, чтобы что-то показать, или наклонялся, чтобы сказать что-то на ухо над грохотом басов. И она не отстранялась. Она даже позволила себе забыть. Забыть про ультрамариновые глаза, наблюдающие за ней из каждого тёмного угла её сознания. Забыть про вкус дыма и ярости на его губах. Она улыбалась в ответ на шутки Химуро, и её смех на этот раз не был ледяным и трескучим. Он был почти нормальным. --- Дайки не планировал появляться на этой детской попойке. Он ненавидел такие сборища — шум, духота, притворное веселье. Но его затащил Кисе, почти насильно, с криками «Аомине-чи, ты совсем одичал!». И теперь он стоял в дальнем углу аудитории, прислонившись к шкафу с учебными пособиями, и с отвращением наблюдал за происходящим. Бутылка холодной воды в его руке была единственной уступкой обстоятельствам. Его взгляд, привыкший выхватывать детали, автоматически сканировал помещение. И почти сразу нашел её. Доминика. С Химуро. Они стояли у окна, в относительно тихом уголке. Она держала в руках стакан, слушала, что-то говорила в ответ, и на её лице была… улыбка. Не та саркастическая усмешка, не оскал перед битвой. А обычная, почти мягкая улыбка. Химуро что-то сказал, и она рассмеялась, откинув голову назад. Этот звук, обычно режущий, сейчас звучал глубже, свободнее. Что-то чёрное и тяжёлое кольнуло Дайки под рёбра. Он видел, как Химуро наклонился к ней, как его рука коснулся её предплечья в жесте, полном неуловимой интимности. И она не отдернулась. Не впилась в него взглядом-скальпелем. Она просто кивнула. Дайки ощутил вкус железа на языке. Это была ревность? Нет. Ревность — для тех, кто имеет право. У него не было никаких прав. Была только ярость. Белая, слепая, иррациональная ярость на неё, на этого спокойного американца с его правильными манерами, на себя самого — за то, что он стоит здесь, как идиот, и смотрит на это. Он видел, как они отошли ещё дальше в тень, к ряду сдвинутых парт. Как Химуро сказал что-то, глядя ей прямо в глаза. Как Доминика на секунду заколебалась, потом кивнула, и её взгляд стал… нерешительным? Смущённым? Таким, каким он никогда не был, когда она смотрела на него. Этого было достаточно. Дайки оттолкнулся от шкафа. Его движение было плавным, но неумолимым, как движение лавины. Он шёл через толпу, и люди инстинктивно расступались, улавливая исходящую от него опасность. Музыка, смех, голоса — всё это слилось в оглушительный гул в его ушах. Всё, что он видел, — это их двоих. Он подошёл сзади, в тот момент, когда Химуро уже собирался сделать ещё один шаг навстречу Доминике. — Идём, — голос Дайки прозвучал прямо над её ухом, низко, без интонаций, как приказ. Доминика вздрогнула и резко обернулась. Её глаза, уже слегка затуманенные алкоголем, встретились с его. И в них он прочёл всё: испуг, непонимание, а затем — вспышку того самого знакомого гнева. — Что? — выдохнула она. — Я сказал, идём. Сейчас. Химуро выпрямился, его лицо стало настороженным, но не испуганным. — Аомине, я думаю, Доминика сама в состоянии решить… — Не твоё дело, — Дайки даже не взглянул на него. Его взгляд был прикован к ней. Он взял её за локоть — не грубо, но с такой силой, которая не оставляла сомнений в его намерениях. — Отстань! — она попыталась вырваться, но его хватка была стальной. — Что с тобой? Оставь меня в покое! — Нет. Он просто развернулся и потащил её за собой. Она сопротивлялась, её свободная рука била по его руке, но он не обращал внимания. Химуро сделал шаг вперёд, но Дайки бросил на него через плечо один-единственный взгляд — дикий, животный, полный немой угрозы. И Химуро замер. Не от страха, а от осознания, что любое вмешательство сейчас приведёт к драке, и пострадает в первую очередь Доминика. Дайки выволок её из аудитории в полутемный, пустой коридор. Звук вечеринки сразу стал приглушённым. Он толкнул её к стене, не сильно, но достаточно, чтобы она в неё уперлась. — Что ты творишь? — она шипела, её глаза горели в полумраке. — С чего ты взял, что можешь приходить и забирать меня, как вещь? — С Химуро, да? — его голос был хриплым от сдерживаемых эмоций. — Это твой способ «плыть по течению»? Найти какого-то правильного парня, который не будет тебя злить, не будет выводить из себя? Который будет с тобой спокоен? — А тебе какое дело? — выкрикнула она. — Ты же сказал, что не помнишь никакого поцелуя! Что мы — ничего! Так отвали! Иди к своим бесконечным куклам из клубов! — Я не могу! — рявкнул он, и это прозвучало как признание, вырванное с мясом. Он уперся ладонями в стену по обе стороны от её головы, загораживая ей путь. Его лицо было так близко, что она чувствовала его дыхание. — Я пытался. Чёрт возьми, как я пытался. Но везде ты. Везде, Доминика! В клубах, на площадке, в моей пустой квартире! Ты въелась под кожу, как заноза! И я не могу тебя вытащить! Она смотрела на него, и её гнев начал таять, замещаясь чем-то более страшным — пониманием, паникой, и той самой тягой, о которой говорила Аматэрасу. Магнитом. — Дайки… — её голос дрогнул. — Молчи, — прошептал он. И это уже не был приказ. Это была мольба. Отчаянная, неподдельная. И потом его губы нашли её. Это не был поцелуй. Это было нападение. Поглощение. В нём была вся накопившаяся за недели ярость, растерянность, тоска и это невыносимое влечение. Он целовал её так, как будто хотел стереть с её губ следы улыбки, адресованной другому, вдохнуть в себя её дыхание, её жизнь. И Доминика… сдалась. Её тело, помнящее его, отозвалось раньше, чем успел сработать разум. Её руки сами впились в его волосы, притягивая его ближе. Она ответила на его поцелуй с той же яростью, той же безнадёжностью. В этом не было нежности. Не было обещаний. Была только животная, отчаянная потребность, вспыхнувшая как пожар в сухом лесу. Он оторвался, дыхание сбитое, глаза дикие. — Где? — выдохнул он. Она, не говоря ни слова, толкнула его в сторону ближайшей аудитории — маленькой, камерной, для семинаров. Дверь была не заперта. Они ввалились внутрь, и Дайки захлопнул её на ключ, который, по счастью, торчал с внутренней стороны. В темноте, освещённой только светом уличных фонарей из окна, они сорвали с друг друга одежду — не раздели, а именно сорвали. Толстовка полетела в угол, её топ порвался у него в руках. Его рубашка расстегнулась с треском пуговиц. Не было слов. Только прерывистое дыхание, стук сердца в висках, шелест ткани и жар кожи. Он поднял её, посадил на край преподавательского стола, холодный деревянный край впился ей в спину. И вошёл в неё резко, без подготовки, в один thrust. Больно? Да. Но боль смешалась с таким всепоглощающим, освобождающим чувством, что она вскрикнула не от боли, а от катарсиса. Он заглушил её крик своим ртом. Это был не секс. Это была битва. Язык тел, лишённый всякой поэзии, полный царапин, укусов, синяков, которые останутся завтра. Каждый толчок был попыткой что-то доказать, что-то завоевать, что-то уничтожить. Она цеплялась за него ногтями, впиваясь в спину, он держал её так крепко, что, казалось, сломает рёбра. Они двигались в унисон этой странной, разрушительной мелодии, пока волна не накрыла их обоих — почти одновременно, с тихим, сдавленным стоном с её стороны и низким, хриплым рычанием — с его. Мир на секунду распался на вспышки света за закрытыми веками. Тишина. Только тяжёлое, прерывистое дыхание. Запах пота, секса и пыли в старой аудитории. Дайки опустил голову ей на плечо, его тело всё ещё вздрагивало мелкой дрожью. Доминика лежала на столе, глядя в потолок, и чувствовала, как реальность начинает медленно, неумолимо возвращаться. И с ней пришло осознание. Что они натворили. Ужас, холодный и липкий, пополз по её позвоночнику. Алкоголь в голове протрезвел мгновенно, оставив после себя лишь тяжёлое, тошнотворное похмелье стыда. Она только что переспала с Аомине Дайки. На столе в университетской аудитории. На эмоциях, на ярости, на этой дурацкой, саморазрушительной тяге. И что теперь? «Примирение»? Начало чего-то? Нет. Это был взрыв. А после взрывов остаются руины. Он приподнялся, его лицо в полумраке было нечитаемым. Он провёл рукой по её щеке, и этот жест был неожиданно мягким. — Подожди тут, — прошептал он хрипло. — Я… пойду за нашими вещами. Одеждой. Поедем ко мне. Или к тебе. Неважно. Просто… подожди. Он наклонился, чтобы поцеловать её в лоб, но она инстинктивно отпрянула. Он замер, потом кивнул, как бы понимая. Быстро натянул брюки, нашёл на полу свою рубашку (с оторванными пуговицами) и, накинув её, вышел, тихо закрыв за собой дверь. Минута. Две. Тишина в аудитории была оглушительной. Доминика медленно соскользнула со стола. Ноги дрожали. Она подобрала с пола свои порванные вещи, с трудом натянула джинсы. Её руки тряслись так, что она не могла застегнуть ширинку. Она оставила так. Ей нужно было бежать. Сейчас. Пока он не вернулся. Пока она не увидела в его глазах… чего? Разочарования? Триумфа? Раскаяния? Она не могла этого вынести. Она выскользнула из аудитории в пустой коридор. Издалека всё ещё доносились звуки вечеринки. Она побежала к противоположному выходу, на улицу. Ночной воздух обжёг лёгкие. Она шла быстро, почти бежала, не обращая внимания на странные взгляды редких прохожих, на то, что она была полураздета, растрёпана и явно не в себе. Дома, захлопнув дверь и прислонившись к ней спиной, она наконец позволила себе вздохнуть. А потом её вырвало — в раковину, от стыда, от ужаса, от ненависти к самой себе. Она смотрела на своё отражение в зеркале ванной — растрёпанные волосы, размазанная тушь, синяк на шее, пустой, потерянный взгляд. Кто эта девушка? Неужели она? Телефон в кармане джинсов вибрировал. Не глядя, она поняла, что это он. Звонки. Потом смс. Она вытащила телефон, пальцы дрожали. Нужно было что-то сказать. Объяснить это бегство. Она не могла просто исчезнуть, он бы поднял на ноги весь город. Она набрала сообщение, стирая и переписывая несколько раз. В итоге осталось что-то простое, неуклюжее, но правдоподобное: «Дайки, извини. Семейные дела. Надо срочно уехать. Не могу говорить.» Она отправила и сразу выключила телефон. Потом включила его снова и заблокировала его номер. И все остальные, кто мог быть с ним связан. Аматэрасу. Кисе. Даже Химуро. Потом она просто села на пол в прихожей, обхватила колени руками и уткнулась в них лицом. Тихие, бесслезные рыдания сотрясали её тело. Она ненавидела себя. За слабость. За то, что поддалась. За этот грязный, пьяный секс, который не значил ничего, кроме того, что они оба сломались. И за то, что теперь, сквозь всю эту ненависть и стыд, пробивалось жгучее, предательское воспоминание о его тепле, его силе, его губах на её коже. --- На следующей неделе Аомине Дайки медленно сходил с ума по-новому. Первые часы после её бегства были наполнены яростью. Потом пришло недоумение. Потом — тревога. Он получил её смс и попытался перезвонить — «абонент временно недоступен». Он поехал к её дому — окна тёмные, дверь не открывается. Он звонил Аматэрасу — та была искренне удивлена и обеспокоена. Кисе ничего не знал. Химуро молчал, но в его взгляде, когда они случайно столкнулись в университете, читалось холодное осуждение. Он писал ей. Каждый день. Десятки сообщений. Ответа не было. Тишина была оглушительной. Он пытался заглушить её тренировками, но даже баскетбол не приносил облегчения. Мяч летел в кольцо, но в голове был только образ её испуганных глаз в полутьме аудитории перед тем, как она отпрянула от его поцелуя в лоб. Он видел её в каждой высокой девушке на улице. Чувствовал её запах в своей машине, на своей одежде. Он проиграл. Не в игре. В чём-то гораздо большем. И он даже не понимал правил. --- А Доминика всю эту неделю просидела в своей квартире, в тисках глубокой, чёрной депрессии. Она не отвечала ни на звонки, ни на сообщения. Отменила все тренировки, написав тренеру о болезни. В университет не выходила. Аркадия Семёновича кормила через силу, автоматически. Она ненавидела себя. Каждую утро, просыпаясь на холодной стороне кровати, она вспоминала холодный край стола у себя под спиной и снова погружалась в пучину стыда. Она анализировала каждую секунду того вечера, находя всё новые доказательства собственной слабости, недостойности, глупости. Она позволила ему так с собой обращаться. Она ответила ему. Она хотела этого. И это было самое ужасное. «Семейные дела» — какая жалкая, трусливая ложь. Она просто сбежала, как последняя трусиха. От последствий. От него. От самой себя. Иногда, в самые тёмные моменты, она брала телефон, включала его и видела десятки непрочитанных сообщений от него. Рука тянулась ответить. Сказать… что? Она не знала. Поэтому она снова выключала телефон и бросала его в дальний угол дивана. Она была в ловушке. В ловушке между ненавистью к себе и невыносимой тоской по нему. В ловушке между желанием всё забыть и невозможностью выкинуть из памяти ни одного мгновения. Она разбила что-то хрупкое и важное — их странную, колючую связь — и теперь сидела среди осколков, не зная, как собрать их обратно, да и нужно ли. А за окном текла жизнь Токио — шумная, яркая, безразличная. И где-то в этом городе был он. Злой, растерянный, ищущий её. И она знала, что так не может продолжаться вечно. Рано или поздно стены её маленькой крепости рухнут. Вопрос был только — кто станет тем тараном: он или её собственное раскаяние. Звонок в дверь на восьмой день прозвучал не как просьба, а как приговор. Доминика, лежавшая в гниющем сердце своей квартиры-берлоги, даже не дрогнула. Пусть звонят. Пусть стучат. Мир снаружи перестал существовать. Но дверь не выдержала. Раздался негромкий, но чёткий щелчок — звук отмычки или какого-то высокотехнологичного отпирающего устройства, который Доминика даже не смогла идентифицировать. Потом скрип петель, и в разрыв между мирами шагнули двое. Акаши Сейджуро вошёл первым. Его безупречный тёмно-синий костюм казался инопланетным артефактом на фоне царящего здесь хаоса. Его глаза провели молниеносную, безжалостную инвентаризацию запустения: горы немытой посуды, пыльные паутины на полках, разбросанную одежду, бледную, опустившуюся фигуру на диване, закутанную в плед, словно в саван. Аркадий Семёнович, почуяв чужаков, фыркнул и скрылся под креслом. Вслед за Акаши, прикрывая рот рукой, вошла Аматэрасу. В её глазах отразился не просто беспорядок, а глубина падения подруги. — Доми… — вырвалось у неё сдавленное, полное боли. Доминика медленно подняла голову. Её взгляд был пустым, замыленным, лишённым привычной стальной остроты. Она смотрела на них, словно не понимая, призраки это или галлюцинации. — У тебя два часа. Приведи это место и её в приемлемое состояние. У меня есть другое дело, которое требует немедленного внимания. Аматэрасу кивнула, её лицо стало сосредоточенным, решительным. — Спасибо, Сейджуро. Акаши бросил последний оценивающий взгляд на Доминику. — И, Вернер-сан, — его тон снова стал ледяным. — Пока вы здесь предаётся малодушному саморазрушению, Аомине Дайки методично громит тренажёрный зал в академии и игнорирует все попытки руководства на него повлиять. Ваш совместный спектакль начинает стоить слишком дорого. Он развернулся и вышел, тихо закрыв дверь. В квартире повисла тишина, теперь наполненная не только отчаянием, но и неловкостью от этого визита. Аматэрасу первая нарушила молчание. Она отставила в сторону свою сумку и, не обращая внимания на грязь, подошла к дивану. Она села на край, рядом с Доминикой, но не пыталась её обнять. Просто положила свою тёплую, маленькую руку поверх её холодной, вцепившейся в плед. — Доми, — сказала она мягко, но твёрдо. — Хватит. Два слова. И от них что-то дрогнуло внутри Доминики. Она сжалась ещё сильнее. — Уходи, — прохрипела она, голос был сорванным от неиспользования. — Нет, — Аматэрасу покачала головой, и её чёрные волосы колыхнулись. — Я не уйду. Потому что ты бы для меня не ушла. И потому что я вижу, как ты тонешь, и просто не могу позволить этому случиться. Она встала и, сняв пиджак, закатала рукава своей изящной блузки. — Первым делом — свет и воздух. Она решительно подошла к окну и распахнула шторы. Ослепительный дневной свет ворвался в комнату, высвечивая каждую пылинку, каждую крошку на полу, весь масштаб катастрофы. Доминика зажмурилась, как вампир. — Тебе не нравится? — спросила Аматэрасу безжалостно. — Темнота тебе нравится больше? Потому что в темноте удобнее ненавидеть себя. Но я не дам. Она открыла окно. Свежий, прохладный воздух с улицы ворвался в затхлое пространство, смешиваясь с запахом гнили и отчаяния. — А теперь — встань, — скомандовала Аматэрасу, подходя к дивану. — Встань и пойди в душ. Пока ты будешь отмываться, я наведу тут какой-никакой порядок. — Не могу, — простонала Доминика. — Можешь, — парировала Аматэрасу. Она наклонилась и взяла Доминику за руки, пытаясь поднять её. — Ты сильнее этого. Ты выдержала переезд, чужую страну, Хитоку в бассейне. Ты выдержишь и душ. Что-то в её тоне — не материнском, а скорее командирском, до боли знакомом по спортивной школе, — сработало. Доминика с невероятным усилием поднялась. Ноги дрожали. Она позволила Аматэрасу отвести себя в ванную. — Мойся. Горячо. Долго. Выбей из головы всю эту дурь, — сказала Аматэрасу, включая воду и проверяя температуру. — Я буду рядом. Она вышла, прикрыв дверь, и Доминика осталась одна под шум воды. Она разделась, глядя на своё отражение в запотевшем зеркале — бледное, с впалыми щеками, с огромными синяками под глазами. Она ненавидела эту девушку. Но Аматэрасу пришла за ней. Значит, в этой девушке ещё было что-то, за что стоит бороться. Вода обожгла кожу, смывая слой за слоем физической и ментальной грязи. Она стояла, уронив голову, и слёзы наконец потекли — не истерические рыдания, а тихие, облегчающие потоки, смешиваясь со струями душа. Когда она вышла, закутанная в полотенце, её ждало первое чудо. Гостиная не сияла, но хаос был укрощён. Грязная посуда исчезла с поверхностей (позже Доминика узнает, что Аматэрасу просто сложила её аккуратно в раковину и накрыла плёнкой). Одежда была собрана в кучу. Пыль с основных поверхностей стёрта. Воздух был свеж. А на столе стояли две чашки с дымящимся чаем и тарелка с онгири, купленными, видимо, по дороге. Аматэрасу, сняв туфли и сидя на полу, протирала пыль с полки с книгами. Она обернулась и улыбнулась — устало, но тепло. — Садись. Пей. Ты должна быть голодна, как волк. Доминика молча села, взяла чашку. Тёплый напиток обжёг губы, но прогрел изнутри. Она откусила онгири — простой, с тунцом, — и её желудок отозвался болезненным спазмом голода. Она ела медленно, ощущая вкус еды впервые за много дней. — Почему? — тихо спросила она, не поднимая глаз. — Почему я пришла? — Аматэрасу отложила тряпку и подсела к столу. — Потому что ты — моя подруга. Потому что ты не отвечала на сообщения. Потому что Кисе, вечно болтливый, вдруг стал шептаться с Химуро о том, что Дайки ведёт себя как раненый зверь, а ты исчезла. И потому что Сейджуро, хоть и ворчит, на самом деле не может терпеть, когда в его стабильной вселенной что-то идёт вразнос. А вы с Дайки устроили неплохой разброд. — Мне стыдно, — выдохнула Доминика, глядя на крошки на тарелке. — За что? За то, что переспала с парнем, который тебе нравится? — Аматэрасу хмыкнула. — Дорогая, это случается. Не всегда романтично и при свечах. Иногда — на столе, в пьяном угаре и со скандалом. Поверь мне, я знаю кое-что о… интенсивных отношениях. — Но я сбежала. Я написала ему дурацкую смску и сбежала. Как трусиха. А потом ненавидела себя за это ещё сильнее. — Потому что ты испугалась, — Аматэрасу взяла её руку. — Не его. А того, что это что-то значит. Ты так долго строила стены, играла с ним в свои игры, а потом бац — стены рухнули, игра закончилась, и осталась ты — голая, уязвимая и совершенно не готовая к тому, что может быть дальше. Легче сбежать в ненависть к себе, чем посмотреть ему в глаза после этого. Доминика молча кивнула. Это была чистая правда, высказанная безжалостно, но без осуждения. — Что он? — спросила она, боясь ответа. — Сейджуро сказал правду. Дайки… не в себе. Он всех отшивает, пропускает тренировки, на него жалуются в академии. Он пытается найти тебя, но ты исчезла. Он написал тебе? — Много раз. Я не читала. Выключила телефон. — Значит, пришло время включить, — твёрдо сказала Аматэрасу. — Не сейчас. Сначала ты закончишь есть. Потом мы приберёмся здесь окончательно. А потом… потом ты прочитаешь. И мы решим что делать — Я не могу — Можешь. Ты будешь не одна.. Аматэрасу говорила с такой непоколебимой уверенностью, что Доминика почти поверила, что это возможно. — А что я скажу? «Привет, извини, что сбежала после того как мы трахнулись на столе»? —. Дайки — много чего, но он не лжец. Он скажет прямо. Они закончили чай. Потом Аматэрасу, с поразительной для её хрупкого вида энергией, заставила Доминику помочь ей с уборкой. Они вынесли мусор, пропылесосили, протёрли пол. Это была не генеральная уборка, но ритуал — выметание старого, создание пространства для нового. Когда в квартире стало чисто и светло, Аматэрасу достала из своей сумки чистую, мягкую футболку и леггинсы. — Надень. Чувствовать себя чистым снаружи — первый шаг к тому, чтобы почувствовать себя лучше внутри. Доминика послушалась. В чистой одежде, с мокрыми, но расчёсанными волосами, она уже не выглядела как призрак. — Теперь, — Аматэрасу протянула ей её же телефон, который нашла под подушкой. — Включай. Не смотри сразу. Давай сделаем это вместе. Дрожащими пальцами Доминика нажала кнопку. Телефон ожил, и на экране начали бешено всплывать уведомления. Десятки пропущенных вызовов. И сообщения. В основном от одного номера. Аматэрасу мягко забрала у неё телефон. — Давай я. Ты просто слушай. Она открыла мессенджер и начала читать вслух. Голос её был ровным, но Доминика слышала, как меняется интонация Прокручивая ленту сообщений ещё глубже, в первые дни после её побега, Аматэрасу нашла целый пласт, который раскрывал логику Дайки — причудливую, прямолинейную и полную горьких догадок. День 1 (поздний вечер): «Семейные дела. Серьёзно?» «Ладно. Если срочно, значит срочно. Доберись нормально.» (фото: её порванный чёрный топ, аккуратно сложенный на сиденье водителя его Lexus) «Трофей.» День 2 (утро): «Долетела?» «Встретил кто-то? Или сама?» «Там должно быть холодно.» День 2 (вечер): «Ну что там? Всё в порядке?» «Интернет-то в России есть?» День 3: «Ясно.» «Просто поматросила иностранца и сбросила.» «Очередная дура в моей постели. Ничего нового.» День 4: Тишина. Ни одного сообщения. День 5: Тишина. день 6: «Как там у тебя с проблемами? Уже решила? Или они такие же нерешаемые, как твоё желание ответить на сообщения?» Просто поматросила и бросила.» «Сначала иностранца, потом страну. Логично.» ненавижу тебя Катись ко всем чертям со своими «семейными делами» и русским молчанием. Надоело. Есть куча других девушек день7: «Вернись.» «Хватит решать свои чёртовы проблемы там.» «Вернись сюда.» «В России, я слышал, медведи по улицам ходят. Наверное, один тебя съел. Не верю, что нельзя ответить «Я сегодня видел твоего «друга» Химуро. Он смотрел на меня так, будто я что-то разбил. Что я, собственно, и сделал.» «Спектакль окончен, Доминика. Надоело. Если ты мёртва — пусть кто-то сообщит. Если жива — хватит делать из меня идиота.» Ладно. Блядь. Ладно. Забей на всё, что я слал. Я… не могу так. Ты где, чёрт тебя дери? Живая хоть? Прости. Прости за ту хрень. Я просто… скучаю, как последний дурак. Продолжение главы 9: Ёжики Чёрный Lexus Акаши, нарушив все правила, встал на аварийке прямо у подъезда. Со стороны пассажира дверь распахнулась раньше, чем заглох двигатель, и на асфальт ступил Аомине Дайки. Он выглядел не просто взъерошенным — он выглядел опасным. В глазах, впавших от бессонницы, бушевала буря недельного отчаяния, превратившегося в ярость. Акаши вышел с водительской стороны, его безупречный вид был разительным контрастом с состоянием его пассажира. — Ты войдёшь и будешь говорить, — сказал Акаши ледяным тоном, не глядя на Дайки. — Если ты тронешь её или начнёшь крушить вещи, я лично прослежу, чтобы тебя отчислили из академии за деструктивное поведение. Навсегда. Дайки лишь хрипло фыркнул, сжав кулаки так, что побелели костяшки. Он был готов взорваться, но угроза Акаши, подкреплённая его абсолютной уверенностью, действовала как холодный душ. Аматэрасу открыла дверь на их стук, её лицо было бледным от тревоги. Увидев Дайки, она попыталась загородить проход, но Акаши мягко, но неумолимо отстранил её. — Время интервенции закончилось. Время для разговора, — произнёс он и буквально втолкнул Дайки в прихожую. Доминика сидела на диване, закутанная в плед. Увидев его, она не шевельнулась, только глаза её неестественно расширились. Вся её поза выражала глухую, апатичную отрешённость. Дайки замер на пороге гостиной. Вид её — такой маленькой, потерянной, с синяками под глазами — на мгновение выбил из него всю ярость, заменив её острым, режущим чувством вины. Но тут же вина, смешавшись с обидой и беспомощностью, снова вспыхнула гневом. — Ну что? — его голос прозвучал хрипло и громко в тишине квартиры. — Сидишь? Молчишь? Как и всю неделю? Доминика вздрогнула, её губы задрожали, но она промолчала, лишь опустила взгляд. — Я спрашиваю! — он сделал резкий шаг вперёд, и Аматэрасу инстинктивно вскрикнула. — Ты вообще понимаешь, что творила?! Я не спал! Я не мог есть! Я везде искал тебя! А ты… ты просто взяла и выключилась! Как будто меня не существует! Слёзы, которых она не могла пролить всю неделю, наконец хлынули у Доминики. Они текли по её щекам беззвучно, обильно, выражая всё, что она не могла сказать — стыд, отчаяние, тупую боль. Увидев эти слёзы, Дайки осел. Его гнев лопнул, как мыльный пузырь, оставив после себя лишь леденящий ужас от содеянного. Переборщил. Опять. Зачем я ору на неё? Она же и так еле держится. — Доми… — его голос сорвался, стал тише. Он сделал ещё шаг, уже неуверенный, и попытался протянуть руку. — Я не хотел… не хотел так… Но в голове Доминики в этот момент что-то щёлкнуло. Эти слёзы были не от страха перед ним. Они были последней каплей, переполнившей чашу её терпения. Слёзы высохли так же внезапно, как и появились. Она подняла на него взгляд, и в её глазах вспыхнул настоящий, чистый гнев. — Не трогай меня, — её голос прозвучал низко, вибрируя от сдерживаемых эмоций. — Никогда больше не смей трогать меня без разрешения. Он отпрянул, будто обжёгся. — Ты думаешь, твои страдания что-то значат? — продолжила она, поднимаясь с дивана. Её фигура, казалось, выросла, наполнилась той самой стальной силой, которую он знал. — Ты неделю не спал? А я неделю не жила! Я выла от стыда каждую ночь! Мне было противно смотреть на себя в зеркало! Потому что я позволила тебе… позволила себе… эту грязь! — Это была не грязь… — попытался он возразить, но она его снова перебила, её голос набирал силу и высоту. — МОЛЧАЛ БЫ! Ты ничего не понимаешь! Для тебя это был просто дикий секс! Ещё одна победа! А для меня это было… это напомнило мне всё самое ужасное! Тот случай с Хайзаки на отдыхе, после которого я месяцами не могла, чтобы мужчина ко мне прикоснулся! А ты… ты просто взял! Без нежности! Без слов! Как животное! И самое мерзкое, что мне… что мое тело откликнулось! И я ненавижу себя за это! Она кричала теперь, выплёскивая наружу всю накопленную боль и горечь. — И знаешь, что было самым обидным? Не это! А то, что ты даже не воспринял всерьёз наш первый поцелуй! Тот, что в баре! После всего того ада, после того шока! Для меня это был шаг через пропасть! А для тебя — «ничего»! «Я не помню»! Ты обесценил всё, Дайки! Всю мою смелость, весь мой страх, всё! Дайки стоял, словно громом поражённый. Он слушал её крик, и каждое слово било его, как молотом, открывая глаза на то, что он натворил, на ту боль, которую причинил, даже не желая того. — Я… я помнил, — выдохнул он, когда она замолчала, тяжело дыша. — Я всё помнил. Каждый миг. Я солгал. Потому что испугался. Испугался того, что ты… что ты можешь значить для меня. Испугался этой силы. И поэтому решил сделать вид, что это ерунда. Как дурак. Он подошёл ближе, но не чтобы схватить её, а чтобы быть услышанным без крика. — И в той аудитории… я не думал ни о какой победе. Я думал только о том, что ты улыбаешься ему. Химуро. И что сейчас ты уйдёшь с ним, и всё кончится. И я… я не знал, как ещё остановить это. Как ещё до тебя достучаться. Кроме как силой. Как животное. И я ненавижу себя за это не меньше, чем ты ненавидишь. Доминика смотрела на него, её гнев начал рассеиваться, уступая место изнеможению и странному пониманию. Они оба были ранены. Оба нанесли друг другу раны. — Ты как ёжик! — вдруг вырвалось у неё, но уже без злости, с горькой усталостью. — Ёжик-одиночка! Ходишь, фыркаешь на всех, и постоянно подкалываешь! Ни до тебя не достучаться, ни от тебя не отвертеться! — Молчала бы! — ответил он, но в его голосе тоже не было уже прежней ярости. Была та же усталость и признание. — Твой характер ещё колючей, чем у дикобраза! Сама всех отталкиваешь, а потом удивляешься, почему все ранятся о твои шипы! Они стояли друг напротив друга, два израненных, уставших ёжика, наконец-то опустивших свои колючки. — Я не хотел тебя ранить, — тихо сказал Дайки, первым нарушив паузу. — Ни тогда, ни сейчас. Я просто… не знаю, как по-другому. Как говорить. Как просить. Как показать, что ты мне небезразлична. Получается только орать или молчать. — А я не знаю, как принимать, — так же тихо ответила Доминика. Она медленно опустилась обратно на диван. — Как доверять. Как не видеть угрозы в каждом твоём движении. После всего… что было. Он осторожно, давая ей время отпрянуть, сел на противоположный край дивана, оставив между ними большое пространство. — Давай попробуем… научиться, — предложил он, глядя не на неё, а на свои собственные руки. — Я буду стараться не орать. И… говорить. Что чувствую. Даже если это будет криво. А ты… попробуй говорить, что тебе больно или страшно. Прежде чем сбегать. Договор? Он поднял на неё взгляд. В его синих глазах не было больше бури. Была усталость, искренность и крошечная, робкая надежда. Доминика смотрела на него. На этого огромного, неловкого, страдающего человека, который был так же потерян, как и она. И который, несмотря ни на что, предлагал не разбегаться, а попытаться идти вместе через этот хаос. Она медленно кивнула. — Договор. Никаких внезапных исчезновений. Никаких «не помню». Только… честность. Какую сможем. Он кивнул в ответ, и его плечи, казалось, опустились под тяжестью сброшенного груза. Не было объятий, не было поцелуев. Было лишь хрупкое, едва родившееся перемирие между двумя одинокими сердцами, которые, наконец, признали, что ранят друг друга не потому, что ненавидят, а потому, что не умеют любить иначе. Пока. За окном садилось солнце, окрашивая комнату в тёплые тона. Где-то внизу, в машине, Акаши смотрел на часы, а Аматэрасу, уловив, как погас свет в их окне, но не услышав больше криков, тихо вздохнула с облегчением и положила голову на плечо своему невозмутимому жениху. Битва, казалось, закончилась. Или, по крайней мере, сменилась долгим, трудным перемирием.