Ёжики.

Утро после шквала чувств и взаимных признаний было странным. Свет, пробивавшийся сквозь шторы, разбудил Дайки, и он первым делом обнаружил себя не на диване, где заснул в конце их изнурительного разговора, а в её узкой кровати. Доминика спала, отвернувшись к стене, её спина была напряжена даже во сне. Ночью, в темноте, его охватил слепой, иррациональный страх — что она исчезнет снова, растворится, как только он закроет глаза. Он перебрался к ней, не касаясь, просто заняв место на краю, и заснул под мерное, чуть прерывистое дыхание. Теперь он лежал, не двигаясь, наблюдая, как солнечный зайчик ползёт по её оголённому плечу. В голове была пустота после вчерашней бури, и в этой тишине звенело только одно: он боится. Боится сделать лишнее движение, сказать что-то не то, снова спугнуть это хрупкое, колючее перемирие. Она пошевелилась, заворчала что-то на русском и открыла глаза. Увидев его рядом, не вздрогнула, лишь медленно перевела на него взгляд. Серые глаза были мутными от сна, но в них не было вчерашнего ужаса или ярости. Была усталая настороженность. — Ты храпишь, — хрипло сказала она и потянулась, задев его ногой. — Врёшь, — автоматически парировал он, но в голосе не было привычной ехидцы, только лёгкая неловкость. — И места много занял. Как слон в посудной лавке. Она поднялась, её волосы были растрёпаны, а на шее всё ещё виднелся бледный синяк — память о той ночи. Дайки почувствовал, как что-то сжимается у него внутри при этом виде, но промолчал. — Я в душ, — бросила она и, не оглядываясь, направилась в ванную. Как только дверь захлопнулась, он вскочил с кровати. Ему нужно было пространство. Воздух. И действие. Он быстро оделся в вчерашнее, нашёл на полу свой телефон и ключи от машины. Оставив на холодильнике записку корявой рукой («За завтраком. Не сдохни. Д.»), он вышел. Возвращался он с двумя бумажными пакетами, от которых вкусно пахло свежей выпечкой и кофе. Доминика уже сидела за столом, в чистых спортивных штанах и его же чёрной футболке с логотипом какой-то баскетбольной команды, которую она, видимо, нашла в груде его вещей. Она пила воду и смотрела в окно. — На, — он поставил перед ней капучино и круассан. — Твой любимый мышиный помёт с пенкой. — Это капучино, дебил, — она фыркнула, но потянулась к чашке. — А круассан твой. Я люблю с шоколадом. Он сел напротив, развернул свой собственный завтрак. — Значит, будешь есть мой. Я не брезгливый. И так, с этих лёгких, почти привычных подколов, начался их новый день. Они ели, спорили о том, чей кофе лучше, обменивались короткими, осторожными фразами. Но между ними висела невидимая стена. Дайки ловил себя на том, что тщательно обходит её взглядом, не касается даже случайно, отодвигает свою чашку, чтобы не пересечься с её пальцами. Он шутил, но шутки были какими-то механическими, лишёнными прежней заряженной энергии. Так продолжалось всю неделю. Он стал её личным водителем. Каждое утро ровно в семь его чёрный Lexus стоял у её подъезда. Каждый вечер он ждал её у выхода из университета, даже если у неё были дополнительные тренировки. Они ехали в молчании, или под приглушённую музыку, или спорили о чём-то незначительном. Но он никогда не касался её. Не помогал пристёгиваться, не поправлял прядь волос, упавшую на лицо. Он стал почтительно держать дистанцию, как с хрупким и опасным артефактом. В университете они почти не пересекались. Если и виделись в столовой, то ограничивались кивком. Он наблюдал за ней издалека — как она смеётся с Аматэрасу, как серьёзно что-то обсуждает с Юко у стойки с салатами. И каждый раз эта картина вызывала в нём тупую, ноющую тревогу. Он вернул её в свою жизнь, но потерял что-то гораздо более важное — ту лёгкость, то бесшабашное напряжение, которое было между ними раньше. Доминика это, конечно, заметила. И это бесило её всё сильнее. Однажды, сидя с Аматэрасу в кафе после занятий, она не выдержала. — Он боится до меня дотронуться, — выпалила она, крутя в пальцах соломинку. — Буквально. Как будто я хрустальная ваза, которая разобьётся от одного прикосновения. Или как будто на мне написано «радиоактивно». Это невыносимо. Аматэрасу, отхлёбывая свой маття-латте, подняла бровь. — Ну, ты сама его в этом убедила, напомнив про животное начало. Он пытается быть «не животным». Получается жутко неловко. — Но мне не нужен пугливый ёж! Мне нужен тот, наглый ублюдок, который лез без спросу, но хотя бы был настоящим! — Доминика с силой поставила стакан на стол. — Я влюбилась не в святошу, которая боится меня тронуть. Я влюбилась в самоуверенного, бесцеремонного, сложного идиота, который видел меня насквозь и не боялся этого. Аматэрасу улыбнулась, и в её глазах мелькнул знакомый озорной огонёк. — Ну так верни его в чувства. Напомни, кто в кого влюбился. Только, ради всего святого, без драк и порчи имущества. У меня на этой неделе и так нервотрёпки хватает. План созрел мгновенно. Глупый, дерзкий и абсолютно в их духе. *** Вечером, как обычно, Lexus подрулил к её дому. Дорога прошла в тяжёлом молчании. Дайки смотрел на дорогу, его пальцы барабанили по рулю. Доминика смотрела в окно, собираясь с духом. — Остановись, — тихо сказала она, когда до дома оставалось пару кварталов. — Почему? — он даже не повернул головы. — Просто остановись. Хочу выйти. — Доедем. Уже почти. — Дайки, останови машину. Он проигнорировал. Его челюсть напряглась. Он решил, что это очередная попытка сбежать, создать дистанцию. Не выйдет. Тогда Доминика вздохнула, и в этом вздохе было что-то окончательное. Она расстегнула ремень безопасности, а затем взялась за молнию своей объёмной серой толстовки. Резким движением она стянула её с себя и швырнула на заднее сиденье. На ней остался только простой чёрный топ на тонких бретелях. И на нём, прямо на груди, была надпись, которую она, видимо, нанесла маркером совсем недавно, крупными, размашистыми буквами: **«ТОЛЬКО МОЯ ГРУДЬ ПОМОЖЕТ ТЕБЕ ВЕРНУТЬСЯ В ЧУВСТВА»** Дайки бросил взгляд — и тут же рванул руль вправо, резко затормозив и съехав на пустующую обочину с визгом шин. Машина встала. В салоне повисла гробовая тишина, нарушаемая только его тяжёлым дыханием. — Ты совсем ебанутая? — его голос прозвучал хрипло, сдавленно. Он уставился на неё, и в его ультрамариновых глазах бушевал ураган из шока, ярости и чего-то ещё, очень древнего и горячего. — Да! — крикнула она в ответ, её глаза сверкали. — И ты тоже! Только твой ёбаный страх заразителен! Хватит уже ходить вокруг меня на цыпочках! Я не твоя хрустальная невеста! Я — та самая стерва, которая толкает людей в бассейны и спит с ёжиками! Та, которая целовала тебя в пьяном угаре и потом ненавидела себя за это! Та, которую ты трахнул на университетском столе! Видишь разницу? Или тебе нужна какая-то другая, удобная версия меня? — Я не хочу тебя сломать снова! — выдохнул он, и в его голосе прозвучала та самая, тщательно скрываемая боль. — Я не хочу, чтобы ты снова смотрела на меня с тем... с тем ужасом, как тогда! — А я не хочу, чтобы ты боялся меня! — она почти рыдала от ярости и отчаяния. — Я влюбилась в Аомине Дайки! В того, кто не боится ничего! Кто лезет на рожон, говорит гадости, доводит меня до белого каления и смотрит на меня так, будто хочет сожрать! А не в этого испуганного ежа, который прячет свои колючки! Она отстегнула его ремень безопасности одним резким движением. — Сдвинься. — Что? — Я сказала, сдвинься! Он, не понимая, подчинился, отодвинувшись к двери. Доминика перекинула ногу через центральный тоннель и, буквально взгромоздившись, уселась к нему на колени лицом к лицу в тесном пространстве водительского кресла. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Она чувствовала, как его тело напряглось под ней, как бешено колотится его сердце. — Вот видишь? — прошептала она, и её голос дрогнул. — Я здесь. Я не разобьюсь. Я не сбегу. Но только если ты перестанешь себя вести, как придурок, который случайно наступил на котёнка. И прежде чем он успел что-то сказать — возразить, сдаться, оттолкнуть — она схватила его лицо в свои ладони и поцеловала. Со всей страстью, на которую была способна. Со всей тоской по нему — настоящему. Это был поцелуй-напоминание. Поцелуй-вызов. Поцелуй, в котором не было ни капли осторожности, зато было всё: и гнев, и прощение, и та самая невыносимая, магнетическая тяга, которая свела их вместе. Дайки замер на долю секунды, а потом ответил. Его руки, которые всё это время висели в воздухе, наконец сомкнулись на её талии, прижимая её к себе так сильно, что дыхание перехватило. Он целовал её взахлёб, отчаянно, как утопающий, и в этом поцелуе наконец растворился весь страх, вся скованность. Остался только он — самоуверенный, бесцеремонный, сложный. Её. Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дух, лоб Дайки упёрся в её лоб. Его дыхание было неровным. — Ёжик-одиночка, а? — хрипло прошептал он. — Дикобраз, — выдохнула она, но в голосе её уже звучали нотки старой, знакомой усмешки. — Твоя грудь... — он бросил взгляд на дерзкую надпись, и уголок его рта дёрнулся в первой за неделю настоящей, хищной ухмылке. — ...действительно могучая сила. — Заткнись и вези домой, — сказала она, но не слезла с его колен, а просто прижалась к нему, зарывшись лицом в его шею. — И больше никогда не бойся меня трогать. Понял? — Понял, детка, — он обнял её, и в этом слове снова зазвучала не маркировка территории, а тёплое, сокровенное присвоение. — Понял. И когда Lexus снова тронулся в путь, в салоне уже не было ни тяжёлого молчания, ни страха. Было просто их пространство — тесное, заряженное и наконец-то снова настоящее. Они не доехали до её дома. Как только машина скрылась от посторонних глаз в полутемном переулке, она снова потянулась к нему. И на этот раз Дайки не сдерживался. Его поцелуи уже не были похожи на битву в аудитории — в них была та же дикая, неконтролируемая страсть, но теперь она смешалась с оглушительным облегчением. Они глотали воздух друг друга, зубы стучали, руки срывали с плеч, с талии всё, что мешало коже коснуться кожи. Он заглушил двигатель, и тишину маленького салона нарушали только их прерывистое дыхание, хруст ткани и приглушённые, хриплые звуки. Всё было стремительно, как взрыв. Спинка кресла была откинута, а она снова оказалась у него на коленях, но теперь не для разговора. Одежда мешала, путалась, и в конце концов они, рыча от нетерпения, просто отодвинули её в стороны, не снимая до конца. Теснота, жар, мгновенное, почти болезненное погружение в друг друга — это было посвящение. Закрепление нового старого договора на языке тела, лишённом сейчас всякой нежности, но полном признания: *ты мой, я твой, и чёрт со всем остальным.* Когда первая, самая острая волна схлынула, они сидели, прижавшись лбами друг к другу, дыша на один захлёб. Пот, запах кожи и секса, стёкла, запотевшие от их дыхания. — Всё же тесно, — хрипло выдохнула она, её голос был сорван. — Зато по-нашему, — он провёл рукой по её мокрой спине, и это движение уже не было робким. Оно было полным тяжёлого, насыщенного права. — Поехали домой. К нормальной кровати. Надо же хоть раз доделать начатое как следует. Они ехали быстро. Натяжение в салоне было таким плотным, что его можно было резать ножом. Как только дверь её квартиры захлопнулась за их спинами, они набросились друг на друга с новой силой. Больше не было тесноты машины, неудобных рычагов и педалей. Была прихожая, и они, даже не добравшись до спальни, начали срывать с себя одежду. Его рубашка полетела на вешалку, её топ порвался на шве, когда он стащил его через голову. Джинсы упали на пол в куче у двери. Он поднял её, и она обвила его ногами за спину, пока он нёс её в спальню, не отрывая губ от её шеи, плеча, ключицы. Они рухнули на кровать в спутанном клубке конечностей, и снова его губы, его руки, его тело были повсюду — требовательные, жадные, не оставляющие ни сантиметра её кожи без внимания. Но потом, в какой-то момент, когда они оказались лицом к лицу в свете уличного фонаря, пробивавшегося сквозь шторы, что-то в нём снова переключилось. Первобытная ярость и отчаяние ушли, уступив место чему-то глубже. Теперь, когда он точно знал, что она здесь, что она не сбежит, что она *хочет* его — настоящего, грубого, своего — в нём проснулась странная, непривычная нежность, смешанная с благоговением. Его поцелуи стали медленнее. Он начал целовать не только её губы. Он прикоснулся губами к тому самому синяку на шее — аккуратно, почти с извинением. Провёл ими по линии её скулы, по виску, туда, где начинались волосы. Его большие, шероховатые руки скользили по её бокам, по рёбрам, не сжимая, а словно запоминая изгибы. И это было так неожиданно, так *не в его стиле*, что Доминика сначала замерла, а потом фыркнула. Когда его пальцы легонько, почти щекоча, провели по чувствительной коже у неё на боку, она дёрнулась и рассмеялась — коротко, срывающимся смешком. — Щекотно же, идиот, — пробормотала она, пытаясь вывернуться. — Молчи, — он приказал, но в голосе не было привычной резкости. Он опустил голову и приложил губы к её животу, чуть ниже пупка, и снова её тело вздрогнуло от смешанного ощущения тепла и щекотки. — Дайки, серьёзно, перестань! — она захихикала уже неудержимо, толкая его в плечо. Абсурдность зрелища была невыносимой: Аомине Дайки, циничный грубиян, вдруг превратившийся в нежного, почтительного любовника, изучающего каждую её молекулу. — Ты что, инструкцию по обращению с хрупким грузом читал? «Осторожно, стекло»? Он поднял на неё взгляд, и в его ультрамариновых глазах, обычно таких насмешливых или яростных, она увидела что-то неуверенное, почти растерянное. И тень старой ухмылки. — Что? Я что-то не так делаю? Хотел как лучше. — Ты ведёшь себя, как будто я фарфоровая кукла, которую только что достали с чердака и боятся раздавить! — она рассмеялась, откинув голову на подушку. — «Ой, тут родинка, надо поцеловать. Ой, тут шрам, надо погладить». Это жутко, понимаешь? Жутко и смешно! Но он не сдавался. Он продолжил свой медленный, тщательный путь вниз, целуя внутреннюю поверхность её бедра, и Доминика закатила глаза, смеясь уже от чистого абсурда и нарастающего раздражения. Эта нежность была мила, но она сбивала весь настрой. Ей нужен был *он*, а не его робкая, неумелая попытка быть «правильным». — Всё, хватит! — она резко села, оттолкнув его. — Я не хочу, чтобы ты со мной как с хрустальной вазой! Я хочу, чтобы ты трахнул меня так, как умеешь! Так, чтобы завтра у меня было *по-настоящему уважительная причина* прогулять универ! Чтобы я не то что на лекцию — с кровати встать не могла! Понял? Она посмотрела на него вызовом, её серые глаза горели в полумраке. Потом, для верности, наклонилась и укусила его за плечо — не сильно, но достаточно, чтобы он вздрогнул и в его взгляде наконец вспыхнула знакомая, опасная искра. Понимание мелькнуло на его лице, а затем его губы растянулись в той самой, широкой, однобокой ухмылке, которую она так ненавидела и обожала одновременно. — Уважительная причина, а? — он низко хрипло рассмеялся, и его голос снова приобрёл ту самую, победную, хищную нотку. Его руки, только что такие осторожные, снова обхватили её бёдра, уже с прежней, не оставляющей сомнений силой. — Ну что ж, детка... просила — получи. И на этот раз нежности не было и в помине. Слова стали ненужными. Они растворились в густом, горячем воздухе спальни, где теперь царил только язык тел — откровенный, требовательный, лишённый всяких нежностей. Услышав её вызов, Дайки преобразился мгновенно. Тень неуверенности, растерянности — всё это было сметено знакомой, могучей волной его истинной натуры. Он не просто навис над ней — он *завладел* пространством вокруг неё, своим весом, своим жаром, своим взглядом, который снова стал острым как бритва и тёмным как океанская глубина. — Получи, — прошипел он, и это было не обещание, а констатация факта. Его губы нашли её снова, но это уже не были исследовательские поцелуи. Это был захват. Он целовал её так, будто хотел выпить всё её дыхание, оставив в её лёгких только свой вкус — дыма, соли и мужской кожи. Его руки, большие и шершавые, скользнули с её бёдер на ягодицы, сжали их, приподняв её, чтобы идеально выровнять их тела. Никакой робости. Только уверенная, грубая точность. Он вошёл в неё одним резким, глубоким толчком, вырвав у неё из горла не крик, а низкий, сдавленный стон, больше похожий на рык. Боль? Было. Но это была знакомая, яркая боль, смешанная с таким всепоглощающим чувством полноты, что у неё потемнело в глазах. Она впилась ногтями в его спину, чувствуя, как напрягаются мышцы под кожей при каждом движении. И он начал двигаться. Не торопясь, но с неумолимой, железной силой. Каждый толчок был рассчитанным ударом, направленным в самую глубь, туда, где всё внутри неё сжималось в тугой, горячий узел, а потом распускалось волной ослепительного удовольствия. Он не искал её ритма — он *диктовал* его. Быстро, медленно, снова быстро, меняя угол, глубину, заставляя её тело отзываться на каждое изменение с новой силой. — Вот так... — хрипел он у неё в ухо, его дыхание обжигало кожу. — Вот так тебе надо, да? Не хрустальную вазу... а так... Он перевернул её на живот одним движением, не выходя из неё, прижав её лицом к подушке. Его рука зарылась в её каштановых волосах, оттянув голову назад, обнажив шею. Он пригвоздил её к кровати своим весом, и каждый новый толчок теперь вбивал её в матрас, заставляя хвататься за простыни. — Скажи, — требовал он, его голос был хриплым от напряжения. — Скажи, что так лучше. — Лучше... — выдохнула она, и слово сорвалось на полусдавленном стоне, когда он достиг особенно чувствительной точки. — Чёрт... да... Он рассмеялся — низко, победно — и ускорился. Комната наполнилась звуками: хлюпающими, влажными звуками их соединения, стуком кровати о стену, её прерывистыми, сдавленными криками, которые она больше не пыталась сдержать, и его тяжёлым, хриплым дыханием. Он знал её тело. Интуитивно, животно, без карт и инструкций. Он знал, куда нажать большим пальцем на её спине, чтобы она выгнулась дугой. Знал, как укусить её за плечо, чтобы по её коже пробежала сухая дрожь. Знал тот ритм, который сводил её с ума, заставляя терять связь с реальностью. Волна нарастала внутри неё, огромная, неотвратимая. Она пыталась сопротивляться, оттягивать момент, но он был неумолим. Он заглушил её последний, отчаянный крик своим ртом, когда конвульсии сотрясли её тело, выжимая из него последние капли сознания. А через мгновение его собственное тело напряглось, он издал низкий, гортанный рык, впился зубами в её шею, оставляя новую метку, и его release был долгим, пульсирующим, заполняющим её теплом. Они рухнули на бок, всё ещё соединённые, оба покрытые липким потом, дрожащие. Воздух в комнате казался выжженным. Доминика лежала, уткнувшись лицом в простыню, не в силах пошевелиться. Каждая мышца в её теле пела гимн усталости и глубокого, первобытного удовлетворения. Через долгую минуту Дайки мягко, с тихим хлюпающим звуком, вышел из неё и перевернулся на спину, закинув руку за голову. Он смотрел в потолок, его грудь тяжело вздымалась. — Ну что, — наконец произнёс он, и в его охрипшем голосе снова зазвучала знакомая, довольная усмешка. — Достаточно уважительная причина для прогула? Доминика с трудом приподняла голову. Мир плыл. Она посмотрела на него, и её губы, распухшие от поцелуев, дрогнули в слабой, но беззубой улыбке. — Если завтра я смогу... хотя бы думать о чём-то кроме этого... то ты плохо постарался, — прошептала она и снова уронила голову на подушку, закрывая глаза. Каждая кость, каждый мускул ныли приятной, глубокой болью. Она чувствовала, как по её внутренней стороне бедра стекает струйка его семени. И странно, это не вызывало отвращения. Это чувствовалось как печать. Как доказательство. Он хмыкнул, повернулся на бок и притянул её к себе, грубо, но не больно. Она прижалась спиной к его горячей, влажной груди, и он обвил её рукой, прижав ладонь к её животу. — Спи, — прошептал он, и это было почти нежно, если не считать хрипотцы и усталости в голосе. — Завтра разберёмся. Она кивнула, уже почти отключаясь. Последней мыслью, пронесшейся в её голове, было то, что «разбираться», судя по всему, придётся не раньше, чем через сутки. А может, и двое. Она уснула с лёгкой, победоносной улыбкой на губах. Уважительная причина была более чем обеспечена. Её тело просило сна, но кожа, липкая от пота и его следов, кричала о необходимости очиститься. С тихим стоном Доминика выскользнула из его объятий. Его рука, обнимавшая её за талию, на мгновение сжалась, но потом расслабилась — он уже спал глубоким, тяжёлым сном победителя. Она поставила ноги на пол, и её тело тут же напомнило о себе. Приятная, глубокая ломота в мышцах. «Да, — подумала она с гордым удовлетворением, — прогул обеспечен». Добираясь до ванной, она больше походила на человека после марафона. Она включила воду, дала ей стать горячей, и уже собиралась ступить под струи, как дверь с лёгким скрипом распахнулась. В проёме, прислонившись к косяку, стоял Дайки. Он был голый, его ультрамариновые волосы растрёпаны, но сон с его лица полностью слетел. В его глазах читалась не лень, а какая-то странная, сосредоточенная серьёзность, смешанная с тем самым тлеющим огнём, который она уже узнавала. Он не спрашивал разрешения. Просто вошёл, захлопнув за собой дверь. — Места хватит, — буркнула она, не оборачиваясь, и шагнула под почти обжигающие струи. Он вошёл следом, но не просто встал рядом. Он прижал её к прохладной кафельной стене своим телом, отрезав отступление. Вода хлестала им на спину, стекая по их сплетённым телам. — Дайки... — начала она, но он заглушил её поцелуем — не жадно, как раньше, а с какой-то новой, игривой настойчивостью. Его руки скользнули по её скользкой от воды коже, подхватили её под бедра и легко приподняли. Она инстинктивно обвила его ногами за спину, а он вошёл в неё прямо там, под шум воды, одним плавным, но твёрдым движением. — Вот... так лучше, — прошептал он ей в губы, начиная медленно, почти лениво двигаться. Теснота душевой кабины, горячая вода, скользкость — всё это создавало новое, странно интимное измерение. Это был не яростный захват, а что-то более... исследующее. Игривое. Он менял угол, глубину, наблюдая, как её лицо искажается от разных ощущений, и в его глазах вспыхивали искорки удовлетворения, когда он находил то, что заставляло её вздрагивать и глубже впиваться ногтями в его плечи. Он целовал её шею, плечи, собирал капли воды с её ключицы губами. — Ты сегодня... — он начал, прервавшись на низком стоне, когда она в ответ сжала его внутри себя. — ...была громкой. — Ты... сам... постарался, — выдохнула она в такт его движениям. — И буду стараться, — пообещал он, и в его голосе снова зазвучала та хищная, довольная нотка. Он ускорился, вода хлюпала вокруг них. Но в разгар этого медленного, жаркого танца под водой, его выражение внезапно изменилось. Игривость исчезла, сменившись той самой сосредоточенной серьёзностью. Он замедлил движения, почти остановился, но не вышел из неё. Его лоб упёрся в её мокрое плечо. — Я сегодня... — он начал снова, и голос его был приглушён шумом воды, но от этого только весомее. — В машине и тут, в постели... Я мог перейти грань. Всё ещё могу. Доминика, всё ещё цепляющаяся за пик наслаждения, с трудом перевела дух, чтобы понять его слова. — Ты же... просила, — выдохнула она. — Я знаю. Но в какой-то момент я перестаю слышать «просила». Слышу только своё. И вижу только, что ты отвечаешь. А это... может завести слишком далеко. Он откинул голову, чтобы посмотреть ей в глаза. Вода стекала с его ресниц. — Я не хочу, чтобы ты снова боялась. Не так. Он сказал это прямо посреди акта, и от этого признания стало вдруг не по себе и бесконечно важно. Он видел в себе угрозу и пытался её обезвредить. — И... что предлагаешь? — спросила она, её голос дрогнул от смеси чувств. — Слово, — выдохнул он. Его бёдра снова начали двигаться, но теперь это были не толчки, а скорее глубокие, размеренные покачивания, державшие её на самой грани, но не дававшие сорваться. Он заставлял её слушать. — Одно. Твоё. Которое будет значить «всё, стоп, я не шучу». Красная кнопка. Которая отключит мне всё. Мгновенно. — И ты... остановишься? Сразу? — ей было трудно говорить, её тело рвалось к кульминации, которую он так искусно оттягивал. — Да. Это будет правило. — Он вогнал в неё особенно глубоко, вырвав у неё стон. — Какое слово? Она зажмурилась, пытаясь собрать мысли. Её взгляд, блуждающий по кафелю, упал на пол, где за матовым стеклом угадывалась тень их ног и... маленькая корзинка с банными принадлежностями в виде ёжика — подарок от Аматэрасу в дурацком стиле. — Ёж... — вырвалось у неё, больше как стон. — Что? — он приостановился. — «Ёж», — повторила она уже чётче, открыв глаза. — Стоп-слово — «ёж». Дайки замер на секунду, потом его грудь затряслась от беззвучного смеха. Это было так абсурдно и идеально одновременно. — Почему? — прошипел он, возобновив движения, но уже быстрее, возвращая её к краю. — Потому что он... колючий! Неожиданный! И он тут! — она крикнула последние слова, когда волна наконец накрыла её, вымывая из головы все мысли. Он, рыча от удовлетворения, последовал за ней почти сразу, прижимая её к стене и заглушая её крики своим ртом. Когда мир перестал плыть, они стояли, тяжело дыша, всё ещё соединённые, под остывающей водой. — Договорились, — наконец прохрипел Дайки, медленно выпуская её. — «Ёж» — полная остановка. Без обид. — Без обид, — кивнула она, сползая по стене. Ноги снова не держали. Он выключил воду, взял полотенце и с внезапной, почти комичной аккуратностью начал вытирать её, как драгоценность. Потом быстро обтёр себя. — Всё, что до «ежа»... — он поднял на неё взгляд, и в его глазах снова мелькнула знакомая, хитрая искорка. — ...это наша территория для исследований. Но «ёж» — это святое. Поняла, детка? Он назвал её так, и теперь в этом слове не было вызова, а было что-то тёплое и своё. — Поняла, — она устало улыбнулась. Теперь у неё был не только парень-зверь, но и волшебное слово, чтобы его укротить. И это было самой безумной и надёжной системой безопасности в мире. Когда они вернулись в спальню, Доминика рухнула на кровать. Дайки лёг рядом и накрыл её одеялом. — Спи. Завтра я лично обеспечу тебе алиби, — прошептал он. — Уже не так страшно, — пробормотала она, засыпая. Потому что теперь, если станет страшно, у неё есть «ёж». А у него — правило, которое он, она знала, будет соблюдать железно. Даже если ему этого не захочется.