Ёжики.

Продолжение: Итак, если вы думаете, что утро бывает добрым из-за того, что вы просыпаетесь в объятиях, то это далеко не так. Вместе с «добрым» утром проснулась недовольная Доминика. Недовольной она была именно из-за объятий Дайки, если то, как он её лишал жизни, обвив своими конечностями, можно было считать объятиями. Парень просто оплел её, словно питон, с той лишь разницей, что у питона — одна удавка, а у Дайки — две руки и нога, перекинутая через её бёдра. Дышалось с трудом. Доминике пришлось приложить немалые усилия, чтобы выпутаться из этих каменных «объятий». Дайки промычал что-то неразборчивое, но не проснулся, лишь бессознательно потянулся на освободившееся место. Девушка встала с кровати, её тело отозвалось на движение глубокой, приятной ломотой, напоминающей о вчерашнем «уважительном прогуле». Она прошла в ванную, чтобы умыться. Посмотрев на себя в зеркало, она поняла, что лучше бы ей не просто умыть лицо, а принять холодный душ. Холодная вода не могла смыть с неё остатки вчерашних истерик и страсти, но привести в более-менее человечный вид — вполне. После душа она переоделась в серые спортивные штаны и просторную белую футболку. Сегодня она собиралась всё-таки появиться в университете — декан звонила, а не поведать этой женщине свою трогательную историю Доминика просто не могла. В планах даже было позвать Аматэрасу, чтобы открыть импровизированный «Клуб женских сплетен» прямо в деканате. *** Дайки проснулся от надоедливых и непрекращающихся звонков мобильника, на которые отвечать с утра ой как не хотелось. В такое время без страха угрозы для жизни могли звонить только Момои, Акаши (который вряд ли бы стал это делать) и Кагами — но тот, вроде как, был в Америке. — Слушаю, — всё же хрипло ответил он, уткнувшись лицом в подушку, всё ещё пахнущую её шампунем. — Дай-чан! Как дела? Ты спал? Почему не дома? Где ты… — не успела договорить Момои, как Дайки её перебил. — Сатсуки, ты раздражаешь. Если ничего важного нет, я сбрасываю. — Стой, Дай-чан! Я по делу, вообще-то, — обиженно пробурчала девушка. — Кагами приехал, и мы решили собраться у него на квартире. Вечером. — Этот дебил всё-таки решил притащить свой зад обратно, — Дайки на мгновение замолчал, услышав шаги. Из ванной вышла Доминика, с мокрыми волосами и свежим лицом. Она была в его старой футболке, и вид её, такой домашний и одновременно вызывающий, на секунду выбил у него из головы все мысли о Кагами. — Во сколько? — В семь. Я знала, что ты придёшь, Дай-чан! Я скину адрес смс, вдруг ты забыл… — Момои ещё долго бы трещала, но парень сбросил. Потом получит выговор, но его это не волновало. Он наблюдал, как Доминика двигалась по кухне, доставая сковородку. Он отметил про себя, что она очень даже красивая. Раньше это его не особо волновало — ну, симпатичная иностранка, и что? Но сейчас это знание наполнилось новым смыслом. На мгновение он даже загордился тем, что сегодня сможет представить её перед Кагами. Не просто как знакомую, а как *свою*. И этот здоровяк позавидует по полной. Ещё одна негласная победа для Аомине Дайки. Правда, Доминика даже не подозревала, что в голове у Дайки они уже давно и прочно «встречаются». После всего, что было между ними — ссор, поцелуев, секса, ночи в обнимку и договора про «ежа» — для него это был уже свершившийся факт. Он просто не видел других вариантов. Она была его. Точка. Но ему, с его прямолинейным и собственническим умом, даже в голову не пришло, что это нужно как-то озвучить или обсудить. — Сегодня вечером идём на вечеринку, — произнёс он, поднимаясь с кровати и направляясь в ванную. — По поводу? — поинтересовалась девушка, разбивая яйца на раскалённую сковороду. — Придурок один приехал, — донёсся из-за двери его голос, заглушённый звуком воды. — Отличный повод, — хмыкнула она и накрыла на стол. *** Стандартный стереотип об отношениях номер два — когда вы вроде бы вступили в отношения, но об этом думает только один из вас, то ваши привычки не меняются. Доминика всё так же, садясь в машину, закидывала ноги на приборную панель, а Дайки, хмурясь, сбрасывал их себе на колени. Она ворчала, он ухмылялся. Ничего не менялось. Они всё так же язвили друг друга, как будто никаких ночных разговоров о границах и взаимных ранах не было. И в этой привычности была своя, странная безопасность. Доехали до университета быстро, так же быстро и разошлись. Доминика отсидела две пары с каменным лицом, выдавливая из себя концентрацию. Она даже полностью написала лекцию, впервые за всё время обучения, просто чтобы занять чем-то голову, в которой крутились мысли о вчерашнем дне и о его фразе «моя девушка», сказанной в полусне, которую она, возможно, и придумала. Дайки же, как обычно, отсыпался на задних рядах. Конспектировать ему было нечего — не только потому что спал, а потому что блокнота у него с собой не водилось в принципе. На большой перемене Доминика, прихватив по дороге сияющую Аматэрасу, направилась в кабинет декана. Пройдя внутрь, она закрыла дверь на ключ. На рабочем столе вместо стопок бумаг уже красовались сладости, чайник с заваренным кофе и... бутылочка коньяка, которую декан тут же смахнула в ящик под одобрительный взгляд Доминики. — Ты меня пугаешь такой организованностью, — скорчив недовольную гримасу, произнесла женщина. — Меня уже печень пугает, — отозвалась Доминика, откусывая кусок печенья. — Ну, хорошо что не сердце, — философски протянула Аматэрасу, делая значительную паузу. Разговор, как и ожидалось, быстро свернул на единственную интересную тему. Доминика выложила всё: и про «уважительную причину», и про душ, и про договор о «еже». Деканша качала головой, попивая кофе, а Аматэрасу сияла, как ёлочная гирлянда. — Значит, у вас теперь есть безопасное слово? Это... мило, — сказала декан, с трудом подбирая определение. — Это не «мило», это необходимость, — поправила её Доминика. — С ним... без этого нельзя. — Он сам предложил? — уточнила Аматэрасу, и её глаза заблестели ещё ярче. Доминика кивнула. — О, это серьёзно. Он боится тебя ранить. По-настоящему. Это многое меняет. Спустя какое-то время Доминика решила сменить тему с бесконечного «Аомине Дайки»: — Кстати, что за вечеринка сегодня? — обратилась она к Аматэрасу. — А, Кагами же приехал! Это нужно обязательно отметить! — воскликнула та. — Ну, я примерно помню, кто он такой. Но почему все так взволнованы? — Ещё одна «цветная беда» на мою голову возвращается... — с драматическим вздохом произнесла декан, имея в виду ярких представителей «Поколения Чудес». — Это будет тусовка! — завопила Аматэрасу. — Господи, дай мне пережить это всё... — на русском прошептала Доминика. За такими разговорами пролетела вся перемена. Девушки разошлись. Аматэрасу — на пары, а Доминика, сославшись на «последствия вчерашнего», направилась на парковку за своей машиной. У неё был план: успеть убраться в квартире до прихода Дайки. Она прекрасно знала, что он придёт, и надеялась, что вчера, в пылу страстей, он не обратил внимания на лёгкий (по её меркам) беспорядок. *** Устроив генеральную уборку, одновременно гоняя пылесосом фыркающего Аркадия Семёновича по всему полу, Доминика почувствовала странное удовлетворение. Что самое нелепое — ей это понравилось. Она уже представляла, как после уборки приготовит ужин и будет ждать... кого? Мужа? При слове «муж» перед глазами чётко встал образ Дайки — хмурого, с ультрамариновыми волосами и той самой ухмылкой. — Да, Доминика, крыша-то совсем поехала, — проговорила она вслух, помешивая жарившуюся картошку. В процессе готовки ей захотелось поговорить с одним очень важным человеком. Она взяла телефон, подключила его к колонке и набрала номер. — Чем обязан? Как это наше величество, Доминика Вернер, соизволила позвонить мне, простому крепостному? — раздался насмешливый мужской голос с характерным питерским акцентом. — Крепостное право отменили в 1861 году, умник. — У меня своё, постмодернистское видение наших отношений. — Чтоб ты усрался, тогда. — Чтоб ты вдвойне усралась, — они дружно рассмеялись над старой, идиотской шуткой. — А если серьёзно, что-то случилось? Ты редко звонишь. Обычно пишешь, чтобы, не дай бог, твоя мачеха не прослушала. — Да тут такой пиздец приключился, даже не знаю, с чего начать. — У нас бывало и хуже. Я тебя слушаю. Не успела она открыть рот, как ключ повернулся в замке, и в квартиру вошёл Дайки. Его взгляд сразу упал на телефон, из которого доносилась русская речь, и нахмурился. Во-первых, он ничего не понимал. Во-вторых, говорил мужчина. И в-третьих, она улыбалась в трубку так, как ему ещё не улыбалась сегодня. — Перезвоню, — быстро сказала Доминика и сбросила вызов. — Как дела? — спросила она, пытаясь звучать непринуждённо. — Лучше, чем у тебя в личной жизни, — мрачно бросил Дайки и проследовал в ванную, громко хлопнув дверью. «Двадцать : двадцать один», — мысленно щёлкнула Доминика. Его поведение бесило. Никаких объяснений, только надутые губы, косые взгляды и мрачное ворчание. Все её романтические иллюзии о том, что они уже пара, развеялись как дым. Он снова стал тем самым невыносимым, загадочным и раздражающим Аомине, каким был в день их первой встречи. Через несколько минут он вышел, с мокрыми волосами, и бросил на гладильную доску смятую чёрную футболку. — Погладь. — Я бы сейчас с удовольствием твои мозги погладила, — процедила она, но всё же потянулась к утюгу. Он сделал вид, что не услышал. — Выходим через двадцать. *** Ехали они в гробовой тишине, нарушаемой только матерными ругательствами Дайки в ответ на звонки друзей. Доминика чувствовала, как у неё начинает дёргаться глаз. И, как по заказу, телефон заиграл снова — её «крепостной» решил не ждать обратного звонка. Доминика, уже на грани, нажала на громкую связь и подключила телефон к магнитоле. Пусть Дайки сидит и злится — всё равно не поймёт. — Слушаю. — Твоя сестра выпытала из меня информацию о твоём местонахождении. Думаю, в ближайшее время у тебя будут незваные гости, — угрюмо сообщил голос. — Я думаю, больше надо переживать не за сестру, а за её мать. — Или за вторую сестру. — Не, она уже в курсе. Не зря же я ей плачу за молчание, — Доминика усмехнулась. — Следи за всем, что у меня дома происходит. А то если я этим займусь, они все по струнке начнут ходить. — Но мелкая на свою зарплату не решится, — они снова рассмеялись. Дайки, сидевший за рулём, сжимал баранку так, что костяшки пальцев побелели. Он молился всем богам, лишь бы не въехать в столб. Его бесило. Бесило дико и иррационально. Его девушка (а в его голове этот статус уже был высечен в граните) смеётся и болтает с каким-то неизвестным мужиком на непонятном языке, и он даже не может вклиниться, чтобы дать понять, кто здесь главный. Ему искренне хотелось найти этого голос и набить ему морду. Просто на всякий случай. *** Доехали без происшествий, если не считать ледяную атмосферу в салоне и её финальное пожелание, брошенное уже на парковке: «Чтоб ты далеко и надолго!». Настроение у Доминики было ниже плинтуса, пока она не увидела сияющую Аматэрасу, машущую им у подъезда. Настроение же Дайки совершило головокружительный кульбит, как только он увидел в дверном проёме знакомую высокую фигуру с взъерошенными рыжими волосами. — Дуркагами! Как долго я тебя ждал! Не мог свой зад раньше притащить, а? — Дайки широко ухмыльнулся и схватил Таигу в объятия, которые больше походили на бросок в борьбе. — Придурок Аомине, если бы ты не боялся сыграть со мной, мог бы и сам приехать, — парировал Кагами, с трудом высвобождаясь из хватки. — Боишься тут только ты. Не я же сбежал в Америку, лишь бы не играть со мной, — Дайки задрал голову, смотря на него свысока. — Потому что... — Победить тебя можешь только ты! — хором закончили они фразу, и все присутствующие — а собралась, кажется, вся баскетбольная тусовка Токио — рассмеялись. Смеялись все, кроме Доминики, которая стояла в стороне, чувствуя себя посторонней на этом пиру давно сложившихся отношений. Кагами, наконец, заметил её. Его взгляд, оценивающий и прямой, скользнул по ней. — Мы знакомы? — спросил он. Доминика открыла рот, чтобы ответить что-то вроде «нет, но...», но её опередил Дайки. Он шагнул к ней, положил свою тяжёлую руку ей на плечо и притянул к себе. Его голос, громкий и полный неподдельного, почти детского торжества, прозвучал на всю прихожую: — Обзавидуйся, Дуркагами. Это Доминика. Он сделал драматическую паузу, наслаждаясь всеобщим вниманием, а затем выпалил: — Моя девушка. Тишина, которая воцарилась после этих слов, была оглушительной. Опешила не только Доминика, у которой в голове что-то коротко и звонко щёлкнуло. Опешил Кагами, широко раскрыв глаза. Опешили Момои, Аматэрасу, застывший с бутылкой воды в руке Мурасакибара и даже Акаши, приподнявший бровь в своём углу. Казалось, время остановилось. Дайки же смотрел на Кагами с таким видом, будто только что забил победный трёхочковый на последней секунде. В его ультрамариновых глазах горел знакомый, дерзкий огонь. Он даже не смотрел на Доминику, не спрашивал её мнения. Для него это был просто объявленный факт. Самый важный факт за весь вечер. И только теперь, под весом его руки и в тишине, полной десятков глаз, до Доминики начало медленно доходить. О, да. Они определённо «встречались». Просто один из них забыл сообщить об этом другому. Тишина длилась, может быть, три секунды, но для Доминики она растянулась в вечность. Рука Дайки на её плече была тяжёлой и властной, его объявление висело в воздухе непрошенным, но неоспоримым фактом. Она видела, как смешались удивление, любопытство и скептицизм на лицах вокруг. Аматэрасу прикрыла рот рукой, её глаза сияли восторгом. Момои выглядела так, будто её розовый мир только что обрёл новую, сверкающую деталь. Первым пришёл в себя Кагами. Он медленно перевёл взгляд с Дайки на Доминику, потом обратно, и его лицо расплылось в широкой, понимающей ухмылке. — Ну что ж, — протянул он, протягивая руку Доминике. — Поздравляю, Аомине. Наконец-то нашёл кого-то, кто выносит твой характер. Доминика, да? Рад познакомиться. Прости за этого идиота заранее. Его рукопожатие было твёрдым, дружелюбным. Доминика, на автопилоте, пожала её, всё ещё пытаясь переварить произошедшее. — Она не «выносит», — поправил Дайки, всё ещё не убирая руки. — Она ему соответствует. Вредная, как дикобраз. — Ёж, — автоматически поправила Доминика, и тут же пожалела, когда его пальцы слегка сжали её плечо, а в его глазах мелькнуло что-то тёплое и понимающее. — Видишь? — Дайки бросил вызов Кагами. — У нас даже свой язык есть. Обстановка снова ожила. К Доминике подошла Аматэрасу, обняла за талию и прошептала на ухо: «Видишь? Я же говорила!». Момои тут же начала забрасывать её вопросами, а остальные постепенно вернулись к своим разговорам и напиткам, теперь поглядывая на новую парочку с удвоенным интересом. Дайки, удовлетворившись произведённым эффектом, наконец отпустил её и направился к столу с едой, оставив Доминику на растерзание подругам. Она чувствовала себя так, будто её только что выставили на всеобщее обозрение с табличкой «Собственность Аомине Дайки». И странное дело — часть её возмущалась этой бесцеремонностью, а другая, более глубокая и тёплая часть, отозвалась на это почти... гордостью. Вечер продолжался. Доминика, немного придя в себя, влилась в общую тусовку. Кисе тут же пристал к ней с расспросами, Касамацу кивнул с одобрением, а Мурасакибара, не отрываясь от тарелки с закусками, пробормотал: «Противоречивая пара. Интересно». Она ловила на себе взгляды — оценивающие, заинтересованные. Она была новым элементом в давно устоявшейся системе, и все пытались понять, как она в неё впишется. Дайки, между тем, будто сбросил с себя все утренние хмурые тучи. Он был в своей стихии — шутил, подкалывал Кагами, спорил о баскетболе, изредка бросая на Доминику быстрые взгляды, полные того самого хищного удовлетворения. Он не подходил к ней, не пытался демонстрировать близость. Он просто знал, что она здесь, что она *его*, и этого ему было достаточно. По крайней мере, на публике. В какой-то момент Доминика отошла на балкон, чтобы перевести дух. Запах ночного города, шум вечеринки из-за стекла — всё это немного успокаивало. Через несколько минут дверь балкона открылась, и вышел Дайки. Он прислонился к перилам рядом, не глядя на неё. — Ну что, детка? Не сбежишь? — спросил он, и в его голосе не было вызова, только лёгкая, почти невидимая тревога. — А куда я денусь? Ты же меня всему свету представил, — она не смогла сдержать лёгкой улыбки. — Без спроса, между прочим. — А надо было спрашивать? — он наконец повернул к ней голову, и в ультрамариновых глазах в свете неоновых огней читалась странная смесь уверенности и вопроса. — Приличные люди обычно так делают, — парировала она. — Говорят: «Доминика, давай встречаться». Или что-то в этом роде. — Мы и так встречаемся, — он пожал плечами, как будто говорил о самом очевидном факте в мире. — С первого дня, как ты столкнула Хитоку в бассейн. — Это были враждебные отношения, а не романтические! — Какая разница? Всё равно отношения. Она закатила глаза, но уже не могла злиться. Его логика была идиотской, искренней и абсолютно в его стиле. — И что теперь? — спросила она тише. — А что? Всё как было. Только теперь все знают, что ты моя. И ты знаешь. — Он сделал паузу. — И у нас есть «ёж». Последнюю фразу он сказал особенно тихо, почти шёпотом. Это было напоминание. Не только о безопасном слове, но и о том доверии, что стояло за ним. О его страхе навредить и его решении этот страх обуздать. — Да, — выдохнула Доминика. — Есть «ёж». Он кивнул, удовлетворённый. Потом потянулся и нежно, всего на секунду, провёл большим пальцем по её щеке. Жест был настолько неожиданным и мягким, что она замерла. — Ладно, хватит тут киснуть. Пойдём обратно, а то Момои, гляди, уже историю нашей великой любви Кагами рассказывает. Он развернулся и ушёл, оставив её на балконе с тёплым пятном на щеке и калейдоскопом противоречивых чувств внутри. Он был невыносим, бесцеремонен, абсолютно уверен в своей правоте. И он был *её*. Со всеми своими шипами, своей силой и своей неуклюжей, странной заботой. Вернувшись внутрь, она увидела, как он спорит с Кагами о чём-то, жестикулируя. Их глаза встретились через комнату. Он поднял бровь, как бы спрашивая: «Всё в порядке?». Она в ответ едва заметно кивнула. И в этот момент что-то окончательно встало на свои места. Да, возможно, он никогда не подарит ей цветов и не пригласит на официальное свидание по всем правилам. Но он заявит о своих правах на неё перед всем своим миром. Он придумает для них «стоп-слово», чтобы она чувствовала себя в безопасности. И он будет смотреть на неё вот так — как на свою, самую важную и сложную победу. «Двадцать один : двадцать один», — подумала она, и на этот раз счёт вызвал не раздражение, а странное, спокойное чувство равновесия. Ничья. Пока что. Но игра, как она начинала понимать, только приобрела новые, куда более интересные правила. Воздух в гостиной Кагами был густым от смеха, музыки и всеобщего возбуждения. После первоначальных разговоров и тостов за возвращение «огненного парня» наступил момент, который на таких сборищах был почти неизбежен. Кисе Рёта, вечный двигатель веселья, вскочил на пуфик с сияющими глазами. — Народ! Я знаю, что всех тянет на острые ощущения! — провозгласил он, размахивая пустой бутылкой от сётю. — Поэтому предлагаю сыграть в «Я никогда не...» по всем правилам! С кручением! С выпивкой! С самыми сокровенными тайнами! Раздался одобрительный гул. Согласились, конечно же, все самые авантюрные и любопытные: Аматэрасу (после кивка Акаши, который сам остался в роли молчаливого наблюдателя), Момои (которая уже потирала руки в предвкушении сплетен), Кагами, Химуро, Мурасакибара (который, впрочем, интересовался только закусками), Мибучи Рео, скромно сидевший в углу, пара других баскетболистов, и, разумеется, Дайки, смотревший на всю эту затею с привычной, ленивой усмешкой. Доминика хотела было отказаться, но Аматэрасу потянула её за руку, прошептав: «Должна же ты наконец увидеть их всех в неприкрытом виде!». Правила были просты: игрок говорит про себя правду — «Я никогда не [делал что-то]» — и крутит бутылку. Тот, на кого укажет горлышко, должен сказать, верно ли это для него. Если да — произносит ту же фразу. Если нет — пьёт стопку того, что ему протянет крутивший. Отказаться от ответа или выпивки нельзя. Игра началась с невинных, разогревающих вопросов. Момои, покрутив бутылку, смущённо призналась, что никогда не ела на завтрак натто (бутылка указала на Кагами, который брезгливо поморщился и выпил). Кагами заявил, что никогда не пропускал утреннюю пробежку (половина комнаты, включая Дайки, потянулась за стаканами). Доминика, на которую указала бутылка после вопроса Аматэрасу про «никогда не плакала от концовки аниме», с вызовом глянула на всех и чётко произнесла: «Я никогда не плакала от концовки аниме». Это была чистая правда — её слёзы были дороже. Атмосфера накалялась, алкоголь делал своё дело, и вопросы становились всё смелее. И вот очередь дошла до Дайки. Он лениво взял бутылку, небрежно поставил её в центр круга и щёлкнул по горлышку. Бутылка завертелась быстро, заставляя всех следить за её движением. Она замедлилась, сделав последний неуверенный круг, и наконец остановилась, чётко указывая на Мибучи Рео, симпатичного паренька с фиолетовыми прядями в волосах, бывшего сокомандника Акаши, известного своим спокойным и немного застенчивым нравом. Дайки медленно перевёл на него взгляд, и его губы растянулись в медленной, хищной ухмылке. Он знал, что попал в цель. Голос его прозвучал низко, отчётливо, нарочито невинно: — Я никогда не занимался сексом с парнем. В комнате повисла абсолютная, оглушительная тишина. Все глаза уставились на Мибучи Рео. Тот сидел, словно окаменев, его лицо начало заливаться густой алой краской, начиная от шеи и поднимаясь к самым корням волос. Он смотрел на Дайки с немым ужасом и предательством. Прошло несколько тягостных секунд. Потом, не говоря ни слова, Мибучи потянулся, взял протянутую Дайки стопку с янтарным виски и одним решительным движением опрокинул её в горло. Он сморщился от крепости, выдохнул, и поставил стопку на стол с глухим стуком. Тишина взорвалась. Хаотичный, неконтролируемый хохот потряс комнату. Кагами упал на спину, колотя кулаком по полу. Кисе завизжал и схватился за живот. Даже Мурасакибара оторвался от тарелки и фыркнул. Аматэрасу, слёзы катившиеся по щекам, уткнулась в плечо Акаши, который, кажется, впервые за вечер позволил себе лёгкую, едва заметную улыбку. — ОДИН РАЗ — НЕ ПИДОРАС! — проорала Доминика, захлёбываясь смехом и поднимая свою рюмку в шумовом тосте. Её русское восклицание, громкое и искреннее, добавило ситуации окончательного, сюрреалистичного абсурда. Мибучи Рео, пунцовый и дрожащий от смешанных чувств унижения и невольного веселья, смотрел на Дайки сквозь пелену слёз, навернувшихся на глазах от смеха и крепкого виски. — Вы подождите ещё у меня! Скотина Дайки, — выдавил он, его голос срывался. В его глазах горел огонь мести. Он дотронулся до бутылки, и она, будто заряженная его обидой, завертелась с новой, зловещей энергией. Все затихли, следя за её вращением. Она замедлялась, замедлялась... и остановилась, её горлышко указывало с неумолимой точностью прямо на Аомине Дайки. Тишина снова стала густой, но теперь в ней витало предвкушение. Мибучи глубоко вдохнул, выпрямил спину. Он знал, что у него есть один шанс нанести ответный удар, и он намерен был сделать это с максимальным эффектом. Глядя прямо в ультрамариновые, насмешливые глаза Дайки, Мибучи произнёс чётко и громко, чтобы слышали все: — Я никогда не занимался сексом в учебном заведении. Воздух словно вымер. Все взгляды синхронно переметнулись с Мибучи на Дайки. И затем, ещё медленнее, на Доминику. Она замерла, держа в руках стакан с водой. Жар, стремительный и всепоглощающий, залил её лицо, шею, уши. Ей показалось, что слышно, как стучит её сердце. Она уставилась на Дайки широко раскрытыми глазами, в которых читалась чистая паника: «Неужели он проболтался? Кому? Когда?» Дайки, однако, не выглядел ни пойманным, ни смущённым. Напротив. Его ухмылка стала лишь шире, более самоуверенной. Он медленно, с театральным спокойствием, потянулся к своему стакану с виски, который стоял почти полный. Его взгляд встретился с Доминикиным, и в его глазах промелькнула не искра паники, а тёплое, почти нежное понимание, мгновенно сменившееся привычным вызовом. Он поднял стакан, посмотрел на Мибучи, и одним большим, уверенным глотком осушил добрую половину. Поставил стакан на стол с твёрдым, финальным стуком. — Опа, — тихо, но отчётливо произнёс кто-то из толпы. — Значит, правда, — пробормотал Кагами, и его лицо снова исказила судорожная гримаса сдерживаемого хохота. — Господи, — простонала Аматэрасу, но в её голосе тоже звучало восхищение этой наглой откровенностью. Мибучи Рео застыл с открытым ртом. Он ожидал отрицания, злой отговорки, может быть, даже драки. Но не такого спокойного, демонстративного, почти гордого признания. Он метил в яблочко, но почувствовал, что стрела прошла навылет, оставив его в проигрыше. Дайки не просто признал факт — он возвёл его в ранг трофея. Дайки откинулся на спинку дивана, скрестил руки на груди, смотря на Мибучи с видом победителя, снисходительно наблюдающего за тщетными потугами побеждённого. — Что, Рео? Думал, смутишь? — его голос был низким, хрипловатым от алкоголя и бесконечной уверенности в себе. — У меня счётчик поинтереснее. Твоя очередь крутить снова, что ли? Или ты уже всё выложил? Но ход, по правилам, теперь перешёл к Дайки. Он дотронулся до бутылки, и все снова затаили дыхание. В его взгляде не было теперь насмешки над Мибучи. Он искал другую цель. Бутылка завертелась, её стекло сверкало в свете ламп. Она замедлялась, проезжая мимо улыбающейся Аматэрасу, мимо хихикающей Момои... и остановилась, указывая на Химуро Тацую. Дайки медленно поднял глаза. Вся его расслабленность мгновенно испарилась. Его тело стало собранным, как у спортсмена перед рывком. В ультрамариновых глазах вспыхнул холодный, острый, как лезвие, блеск. Он помнил их недавний спор, помнил завтрак в столовой, помнил тот оценивающий взгляд. Воздух между ними двумя сгустился, стал вязким и опасным. Дайки не стал формулировать сложно. Он выстрелил прямо, без предупреждения, его голос был ровным, но в нём вибрировала стальная, неоспоримая уверенность. Это был не вопрос. Это было заявление. Метка территории, выжженная на земле между ними. — Я никогда не целовал Доминику Вернер. В комнате стало так тихо, что слышно было, как за окном скрипнули тормоза такси. Все взгляды, как по команде, переметнулись на Химуро. Тот сидел, не меняя позы, его лицо оставалось спокойным, с той же лёгкой, неизменной улыбкой в уголках губ. Он медленно перевёл взгляд с Дайки на Доминику, которая, казалось, пыталась стать невидимой, вжавшись в диван, потом снова на Дайки. Химуро не стал тянуть, не сделал вид, что думает. Он не потянулся за стаканом. Вместо этого он просто, вежливо покачал головой, и его глаза, тёплые и ясные, встретились с ледяными ультрамариновыми. — Признаю поражение, — сказал он спокойно, с лёгким, почти незаметным поклоном головы. — Ни разу. — Он не стал пить. Он просто констатировал факт. И в этой простой констатации было больше достоинства и скрытой силы, чем в любой выпивке или браваде. Дайки удовлетворённо, почти кивнул, как бы говоря: «Так и знал. И запомни». Конфликт был исчерпан без единого лишнего звука. Но сообщение, ясное и недвусмысленное, было донесено до каждого в этой комнате. Границы были очерчены. Территория — заявлена. Ход, заряженный энергией после заявления Дайки и холодного противостояния с Химуро, по кругу снова вернулся к Аомине. Казалось, удача (или сама бутылка) была на его стороне в этот вечер. Кисе только что признался, что никогда не забывал дома спортивную форму (на что выпила почти вся мужская половина комнаты), и бутылка, покрутившись, снова остановилась на Дайки. Он лениво взял её, не глядя запустил в вращение, и все замерли, следя за замедляющимися оборотами. Горлышко проползло мимо хихикающей Момои, мимо невозмутимого Мурасакибары... и встало, указывая прямо на Аматэрасу. Тишина в комнате стала напряжённой, предвкушающей. Взгляд Дайки медленно перешёл с бутылки на Аматэрасу, которая сидела, чуть прижавшись к подлокотнику дивана рядом с Акаши. Её разноцветные глаза встретились с ультрамариновыми, и в них промелькнула тень лёгкой тревоги. Она знала Дайки и его манеру бить без предупреждения и точно в цель. Дайки не стал тянуть. Его губы растянулись в той самой, однобокой, хищной ухмылке. Он знал, что заденет самое сокровенное, самое интимное. Его голос, низкий и немного хриплый от алкоголя, прозвучал в гробовой тишине с бесстыдной, кристальной ясностью: — Я никогда не кончала от куни Акаши. В комнате повисла абсолютная, оглушающая тишина. Даже музыка из колонки казалась приглушённой. Все глаза, широко раскрытые от шока, были прикованы к Аматэрасу. Она сидела, словно её ударили обухом по голове. Сначала её лицо побледнело, а затем, стремительно, как пожар, по нему, по шее, по ушам разлилась густая, алая краска. Она не просто покраснела — она *залилась* румянцем, таким ярким, что казалось, от неё исходит тепло. Её рот приоткрылся, но ни звука не вырвалось. Она опустила взгляд, пытаясь скрыться, но было поздно — её смущение было видно всем. Она даже не попыталась отрицать. Медленно, почти механически, она потянулась к стопке с саке, которую ей протянул Дайки с лицом победителя, и, не глядя ни на кого, залпом выпила. Поставила стакан с тихим звоном и уткнулась взглядом в собственные колени, будто желая провалиться сквозь пол. В комнате никто не смеялся. Шок был слишком велик. Даже Момои потеряла дар речи, её рот был открыт. Кагами замер с поднесённым ко рту бокалом. Это был уровень откровенности, переходивший все мыслимые границы. И тут все, как по команде, перевели взгляд на Акаши Сейджуро. Как отреагирует «Император» на такое публичное, грубое вторжение в самое приватное пространство их отношений? Ждут ли сейчас вспышки ледяного гнева? Угроз? Акаши сидел неподвижно. Его лицо, освещённое мягким светом лампы, оставалось бесстрастным. Но его глаза, те самые разноцветные — один холодный, один тёплый — были прикованы не к Дайки, а к Аматэрасу. Он смотрел на её пылающую шею, на сжатые кулачки на коленях, на ту волну чистого, беззащитного смущения, что накрыла её. И затем... он хмыкнул. Тихий, сдержанный, но отчётливо *довольный* звук. Не злорадный, не насмешливый. Гордый. Глубоко, безраздельно довольный. Уголок его рта дрогнул в чём-то, что было далеко от улыбки, но было красноречивее любой ухмылки. В этом хмыке читалось всё: подтверждение, обладание, абсолютная уверенность в своих навыках и в реакции своей партнёрши. Он даже не взглянул на Дайки, будто тот был просто инструментом, подтвердившим очевидный для Акаши факт. Его внимание было всецело поглощено Аматэрасу и её реакцией — реакцией, которая была для него лучшей похвалой. Этот спокойный, гордый хмык разрядил неловкость лучше любых слов. Кагами фыркнул и потянулся за пивом. Момои ахнула, прикрыв рот рукой, но в её глазах читалось восхищение этой наглостью. Даже Доминика, до этого горевшая от смущения за себя, теперь смотрела на Аматэрасу с смесью сочувствия и зависти. Её собственный парень мог заявить на весь свет об их сексе в аудитории, но этот... этот хмык Акаши в ответ на вопрос о *таком*... это был другой уровень уверенности. Аматэрасу, услышав этот хмык, подняла на Акаши взгляд, полный немого укора, но и какой-то странной, смущённой нежности. Он встретил её взгляд и едва заметно кивнул, как бы говоря: «Всё в порядке. Они просто завидуют». Дайки, наблюдая за этой немой сценой, лишь широко ухмыльнулся. Его цель была достигнута. Он не просто вывел из равновесия Аматэрасу — он заставил *Акаши* публично среагировать, причём реакция эта была красноречивее любых слов. Он метил в самую защищённую крепость и заставил её владельца продемонстрировать своё абсолютное владение ею. В их странной, вечной войне на подколах это был безусловный нокаут. — Ну что, — произнёс Дайки, ломая затянувшуюся паузу. — Крутим дальше? Или хватит на сегодня правды для нежных ушей? Игра продолжилась, но напряжение после этого вопроса уже никогда не вернулось к прежнему, невинному уровню. Грань была перейдена. И все, включая залитую краской Аматэрасу и её хмыкающего императора, это прекрасно понимали. Тишина после хмыка Акаши и демонстративного глотка Аматэрасу была густой, как смог. Она повисла в воздухе, наполненная шоком, смущением и нездоровым любопытством. Игру нужно было продолжать — бутылка уже указывала на следующего, — но атмосфера изменилась навсегда. Границы дозволенного были не просто сдвинуты, а грубо отшвырнуты в сторону. Следующей по кругу была Доминика. Она взяла бутылку, чувствуя на себе десятки глаз — теперь уже не только оценивающих «новенькую», но и видевших в ней соучастницу самого громкого (в прямом и переносном смысле) признания вечера. Её пальцы слегка дрожали. Она запустила бутылку, и та, сделав несколько неуверенных оборотов, остановилась на... Кисе Рёте. Кисе сиял, как всегда, явно воспринимая всё как грандиозное приключение. Доминика глубоко вдохнула. После вопроса Дайки любая её попытка казалась бы детской. Но отступать было нельзя. Ей нужно было вернуть себе контроль, пусть и на своей территории. — Я никогда не... — она замялась, её взгляд упал на его вечно радостное лицо. Идея пришла внезапно. — Я никогда не чувствовала себя по-настоящему одинокой в этой стране. Вопрос повис в воздухе, невинный по форме, но острый по сути. Он касался не секса, а чего-то более уязвимого. Кисе, услышав перевод от Аматэрасу (Доминика произнесла это на японском, но с акцентом), на секунду замер. Его сияющая улыбка не исчезла, но в его глазах мелькнуло что-то тёплое и понимающее. Он не потянулся за стаканом. Вместо этого он широко улыбнулся и сказал громко, чётко: — Я тоже! Никогда! Потому что друзья всегда рядом! Его простой, искренний ответ разрядил обстановку лучше любой шутки. Он не стал пить. Он просто согласился, подтвердив свою знаменитую, неистребимую веру в дружбу. Несколько человек улыбнулись. Даже Акаши слегка кивнул. Доминика почувствовала лёгкое облегчение. Она не уронила планку, но и не полезла на рожон. Игра продолжалась, но уже без прежнего бесшабашного зуда. Вопросы стали осторожнее, больше про спорт, учёбу, странные привычки. Мурасакибара признался, что никогда не считал калории в сладостях (все пили), Кагами — что никогда не сомневался в своём решении уехать в США (выпили почти все, кроме него самого и Акаши). Бутылка снова попала к Момои, и она, всё ещё опьянённая предыдущим скандалом, задала вопрос Химуро: «Я никогда не интересовался девушкой, которая уже занята». Химуро, спокойный и собранный, лишь улыбнулся и, посмотрев сначала на Дайки, а потом на Доминику, выпил, не говоря ни слова. Ответ был красноречив. Но все, включая самих игроков, чувствовали, что пик вечера пройден. Он остался там, в том моменте, когда Дайки выстрелил своим вопросом, Аматэрасу залилась краской, а Акаши — хмыкнул. Через час игра сама собой сошла на нет. Компания разбилась на маленькие группы. Кагами и Дайки о чём-то горячо спорили у окна, жестикулируя. Кисе пытался научить кого-то сложному танцевальному па, а Мурасакибара, наконец, нашёл безраздельный доступ к холодильнику. Аматэрасу, чьё лицо всё ещё было розовым, сидела рядом с Акаши, тихо что-то ему говоря, а он слушал, положив руку ей на колено, — жест простой, но полный безраздельного владения. Доминика стояла на балконе, вдыхая прохладный ночной воздух. Дверь за её спиной открылась, и вышел Дайки. Он прислонился к перилам рядом, протянув ей открытую бутылку холодной воды. Она взяла, кивнув в знак благодарности. — Ну что, детка? — спросил он, глядя вдаль на огни ночного Токио. — Наигралась в откровенности? — Ты перешёл все границы, — сказала она беззлобно, скорее констатируя факт. — Какие границы? — он повернул к ней голову, и в его ультрамариновых глазах в свете неона читалась та же хищная искра. — Мы же играли честно. Или ты хотела, чтобы я спросил что-то про себя? — он наклонился ближе, его дыхание коснулось её уха. — Например, «я никогда не кричала так громко, что её было слышно в соседней аудитории»? Она толкнула его в плечо, но не сильно. Не злясь. Они стояли так молча, плечом к плечу, наблюдая, как город живёт своей жизнью, не подозревая о маленьких скандалах, разыгравшихся в одной из его квартир. — Они теперь все будут на меня странно смотреть, — вздохнула она, имея в виду Аматэрасу и тот вопрос. — Наоборот, — парировал он. — Теперь они будут смотреть на тебя с уважением. Потому что ты моя. И выдержала всё это. — Он сделал паузу. — И потому что у тебя хватило ума не задать в ответ такой же вопрос про нас. Она фыркнула, но внутри что-то ёкнуло от тепла. Его бесцеремонное «ты моя» уже не раздражало, а стало фактом, с которым она смирилась. Даже приняла. — Сейджуро-то не растерялся, — заметила она. — Он и не мог, — Дайки хмыкнул, но на этот раз без насмешки, почти с уважением. — Он же Акаши. Для него это была не провокация, а... подтверждение. Лишнее доказательство его совершенства. Во всём. Они снова замолчали. Из квартиры доносились смех, музыка, обрывки разговоров. — Поедем? — спросил он вдруг, не глядя на неё. — Уже? Ещё рано. — Не к тебе. Покатаемся. Она посмотрела на него, удивлённая. Не было ни намёка на похоть или желание продолжить вечеринку наедине. Просто предложение. Как тогда, после звонка мачехи. — Ладно, — согласилась она. — Только если ты не будешь гонять как угорелый. Он лишь усмехнулся в ответ. Они незаметно проскользнули внутрь, попрощались с хозяином — Кагами кивнул, многозначительно взглянув на их сплетённые руки (Дайки взял её за руку, чтобы пробиться через толпу, и не отпустил). Аматэрасу, увидев их уход, подмигнула Доминике. Акаши, провожая их взглядом, едва заметно кивнул Дайки — жест, полный какого-то странного взаимопонимания между двумя альфами, которые только что незримо померились силами. Когда дверь лифта закрылась за ними, Доминика вздохнула с облегчением. — Ну и вечер. — Обычный, — пожал плечами Дайки, нажимая кнопку парковки. — Скучно не было. Он завёл двигатель своего Lexus, и мягкий рок полился из динамиков. Они выехали на ночную трассу, и город поплыл мимо в калейдоскопе огней. Никаких слов. Никаких объяснений. Никаких попыток докопаться до сути сегодняшних откровений. Просто они, машина и дорога. И в этой тишине, под мерный гул мотора, Доминика поняла, что, возможно, это и есть самая странная и самая честная форма их отношений. Без конфетно-букетного периода. Без нежных слов. Зато с безжалостной игрой в «правду», где он ставит на кон её репутацию, а она — учится не прятаться. С «ежом» как гарантией безопасности. И с ночными поездками, когда слова уже не нужны. Она посмотрела на его профиль, освещённый приборной панелью. Самоуверенный, сложный, бесцеремонный ублюдок. Её ублюдок. И, чёрт возьми, она не променяла бы это ни на какую другую, «правильную» любовь.