dark on me

      Утром понедельника, ровно в двадцать три минуты одиннадцатого, дверь в комнату Чонгука открывается в седьмой раз. Сам он сидит в своём излюбленном кресле, освещаемый самолично нарисованным солнцем, и смотрит почти немигающими глазами на Намджуна. К его привычному “Здравствуй” вот уже второй раз прибавляется “Чонгук” — такое странное, далёкое и едкое.       Мальчишке каждый раз хочется вскочить, вынестись в ванную и начать мыть руки. Всякий раз, стоит матери, отцу или старшему брату произнести это. Стоит имени пронестись в голове, просто банально мелькнуть перед глазами. “Чужое, чуждое”.       Однако он продолжает безо всякого движения смотреть на то, как Намджун присаживается на стул. Ножки его чуть противно скрипят по половице, а глаза психолога тем временем пробегаются по всему периметру комнаты. Цепляются за объект в углу, но сам он никак его не комментирует. За это Чонгук, пожалуй, даже благодарен.       Если честно, Чонгук не надеялся, что Намджун ещё когда-нибудь придёт к нему. Психолог не посещал эту комнату две недели, хотя обычно приходил дважды, а то и трижды за семь календарных дней. Но в один момент мужчина просто пропал — будто бы из самой жизни Чонгука, который, если честно, то и дело поглядывал на закрытую дверь. Ожидал, когда та откроет, а на её пороге появится Намджун.       “Здравствуй, Чонгук”       — Он просто бросил меня, — самому себе, утирая лоб от несуществующего пота и пачкая тот розовой краской. — Они все уходят. Я просто ему надоел.       Только вот теперь, сидя напротив, глядя в чужие глаза, — всё так же исподлобья, потому что страшно, стеснительно, почти волнительно, — Чонгук правда понимает, что Намджун не такой, как остальные психологи, посещавшие его все эти годы.       “Сумасшедший”       — Я ездил вместе со своим коллегой по работе в Японию, — внезапно начинает рассказывать Намджун. У него на коленях излюбленный блокнот, от которого психолог не отводит взгляда. — Ты ведь любишь цветы, Чонгук?       “Люблю”, — в молчании, сам себе. Смотрит на чужой блокнот, в глаза, спрятанные за стёклами очков. Чонгук невероятно любит цветы. Они хрупкие, нежные. Способные рассыпаться на мелкие кусочки.       Очень похожи на него самого.       Намджун поднимается со своего места, делает ровно два шага вперёд. В его руках — блокнот, который он протягивает Чонгуку.       Без слов, без лишних прелюдий — мальчишка принимает тот в свои руки, замечая закладку на одной из страниц. Это — знак, которому подросток повинуется, открывая и начиная блестеть глазами. Потому что там, на чуть желтоватых страницах в клетку, он видит три розовых цветка. “Сакура”, — понимает он. Узнаёт, видит, не верит.       — Это мой подарок. Тебе. Они настоящие, живые. Будь с ними осторожен, — Намджун наблюдает за тем, как Чонгук аккуратно, нежно, будто бы с новорождённым младенцем, обращается с цветками. Перекладывает их в свои ладони, осматривает, любуется.       А затем, когда Намджун забирает блокнот, всё так же не поднимая глаз, но теперь вслух:       — Спасибо большое.       Этими же словами заканчивается их сеанс. Короткий, мимолётный, но такой дорогой сердцу Чонгука.       Когда дверь за Намджуном закрывается, Чонгук не бежит за ним. Не вслушивается в еле уловимое “всего доброго”, в глухой хлопок. Он, всё так же бережно держа цветы в своей ладони, подбегает к углу комнаты. Осматривается в панике по сторонам, выискивает. А затем, находя, зубами открывает клей.       Три маленьких цветка разместились рядом с сотней других — тех самых, что рисовал сам Чонгук все две недели, которые его не посещал Намджун.       Живые, настоящие.       Такие хрупкие. Как и сердце юного Чонгука.