Касабиан

После негромких похорон и недели застоя в дыхании Лаки снова лежит на кровати, в который раз куря и задумываясь о прошлом. Большего дерьма нельзя себе и представить — родителей нет, последний родной человек умер из-за какого-то ублюдка, и все, что остаётся делать — смотреть в потолок сквозь табачный дым. Лаки сглатывает бесшумно, опускает тяжелые веки, набитые сном, и с силой трет глаза, затушив окурок о стену и кинув его куда-то в сторону: а к херам сейчас порядок? В этой блядской непорядочной жизни? До покраснения Лаки натирает и без того беспокойные глаза — давно лопнувшие в нескольких местах, кровавые капилляры оплетают глазные яблоки, выделяя на своём фоне ярко-голубые зареванные радужки глаз. Лаки утыкается лицом в подушку — ничего делать не хочется, никуда не хочется спешить и торопиться: телефон валяется где-то в прихожей, все ещё помнящий события дня «х» — трещины, трещины, трещины. Лаки помнит, что её отколотили, как ребёнка, как несмышленого пса, как слепого крота — Лаки помнит и знает, что эти раны срастутся, ещё исчезнут, а те, другие, на сердце — останутся навсегда. Под какофонию дождя за окном Лаки накрывается одеялом и собирается вздремнуть — со дня похорон она перестала вести отсчет времени: ей не до того — теперь ей глубоко плевать, кто должен позвонить во вторник, что по понедельникам она обычно обещает себе бросить курить, что прошло уже больше двух недель. Она бледная и жёлтая, как поганка — Лаки сама не в восторге, каждый раз отворачивается от зеркала с каким-то отвращением к самой себе, глубоко вздыхает и идёт дальше. Идёт дальше. Точка невозврата, в которой она оказалась две недели назад, заставляет её с трудом открывать глаза по утрам с вечными вопросами: «Зачем?», « Для кого?» и «Ради чего?». Лаки куксится, поднимает глаза и в миг от накатившей на сердце тоски снова плачет. Плачет беспомощно, с безнадегой, плачет от своего бессилия, плачет от навалившейся суровой реальности, плачет от того, что чувствует себя ничтожным куском дерьма. Все мы, по правде говоря, так делаем… Сквозь тихие слёзы Лаки не сразу слышит, как в прихожей надрывается телефон — все происходит будто не с ней, словно она смотрит дешёвый сериал о похождениях какой-то своенравной девки, влипшей в вонючую жижу по самые уши… Лаки не хочет вставать, не хочет отвечать, не хочет кого-то слушать, не хочет что-то говорить в ответ. Но телефон упорно звонит блядских десять минут, и, когда Лаки только успокаивается и решает вздремнуть, разряжает прокуренный воздух новой трелью. Без особого удовольствия Лаки встаёт, потирая красные во всех смыслах глаза, ковыляет в прихожую, одергивая мятую белую рубаху, на которой до сих пор остаются следы её собственной крови. Телефон валяется где-то, где Лаки не может выцепить его рассеянным взглядом — она присаживается на пол, как слепой котёнок, которого злые фотографы десять минут держали в морозилке, и движется на слух — сенсор экрана оповещает о неизвестном номере, и Лаки хочет ответить с праведным матом, но..: — Крошка, я в замешательстве!.. Лаки чертыхается, не слабо прикладывается о тумбу затылком, резко попытавшись встать, и в глазах темнеет. — Аллоу-у-у… Крошка, ты там?.. — телефон падает на пол вместе с Лаки: негромкий хлопок, а потом темнота. — Лаки? — должно быть, это первый раз, когда Дэдпул зовёт её по имени, но Лаки уже не слышит. *** После двадцати минут топтания на месте Дэдпул нервно проглядывает на свои наручные часы под рукавом красного трико и, вздохнув и отставив связку коробок с пиццей и пакет в сторону, делает три шага от двери в квартиру. — Сор-р-рян! — тянет он с небольшим разбегом и выносит дверь всем телом, выставив вперёд колено: хлипкая дверь на удивление удерживается на петлях, а Дэдпул отскакивает, хватаясь за колено. — Сука, Фрэнсис номер два! — негромко выругивается он и пытается снова, поменяв ударное колено. На этот раз дверь поддается, и Дэдпул на прямых, не гнущихся ногах, взяв пакет и связку с коробками пиццы, входит в квартиру, ножкой, словно диснеевская принцесска, захлопнув дверь обратно. Когда он ставит пакет и связку коробок у тумбы, глаза его невольно упираются в бездыханное тело Лаки на полу — Дэдпул закатывает глаза, приподнимает маску, ошрамленные губы вдыхают прокуренный воздух вокруг. Дэдпул опускается на больные колени рядом и, без похабщины отмечая про себя симпатичность ног Лаки, подхватывает её на руки и рывком встаёт. Он видит брошенный упавший телефон, хмурится и несёт Лаки в её комнату, в которой был мельком в прошлый раз. Уложив Лаки на кровать, точнее, кинув её на кровать, как мешок с картошкой, Дэдпул прыгает и ложится рядом — тут же убирает руки за голову и закидывает ногу на ногу, смотря в потолок. — Охереешь, когда проснёшься, — с долей шутки шепчет он негромко голыми губами, а потом смотрит на Лаки: глаза ходят под веками, словно ей снится кошмар, вся рубаха измята и в крови, кое-где до сих пор не зажили синяки. — Че же с тобой случилось?.. — задумчиво спрашивает он, перекладываясь на другой бок, разворачиваясь к Лаки лицом. — Знаешь, я никогда раньше не лежал вот так вот с бабищами… В тишине, — говорит он вдруг, проведя по своим шрамам на лице. Лаки вздыхает на силу, шевелится, закидывает руку куда-то вперёд, на подушку, но невольно касается рукой лица Дэдпула, его шрамов. — Че за хрень… — без вопроса вздыхает Дэдпул, снова смотря в потолок и убрав руки за голову. Так проходит пару часов, в которые Дэдпул не позволяет себе распускать руки даже из чистого любопытства и просто лежит, молча смотря в потолок. И рядом с ним лежит Лаки, бережно накрытая одеялом… Очухивается Лаки ближе к вечеру — часов в восемь, продирая глаза, с дикой головной болью и пульсирующей в висках кровью она громко зевает, а затем ещё громче орёт, заметив силуэт Дэдпула в полумраке комнаты. — Че так орать? Никогда мужика в постели не было? — фыркает Дэдпул, тут же вскакивая на ноги. Лаки затыкает рот руками, потому что чувствует, что по-другому просто не перестанет кричать, и смотрит в широкую спину Дэдпула с прищуром своими красными глазами. — Что ты тут делаешь? — голос на удивление мужицкий: низкий, хриплый, нетвёрдый. Лаки кашляет в кулак, скидывает с себя одеяло и невольно отмечает про себя, что накрыться самой у неё бы явно не вышло. С потеплением Лаки смотрит на Дэдпула. — Решил… — у Лаки на секунду замирает сердце. — Зайти за трубой. Я же как-то должен узнать, где искать этого Диего Клаттенхуя, — Лаки разочарованно вздыхает, садясь на кровати и свешивая ноги вниз. — А, — небрежно говорит она. — Это… И подходит к древнему пыльному зеркалу с тумбой, нагнувшись к шкафчикам: Дэдпул заинтересованно смотрит на её чёрное бельё, состроив умную мину. Порывшись в ящике пару минут, Лаки кидает трубку Дэдпулу, потирая висок свободной рукой. — Пасиба, крошка, — Дэдпул ловко ловит телефон и чувствует, что нужно сказать что-то ещё. Лаки смотрит на него, словно гипнотизируя: её невесомый взгляд довольно весомо проходится по его губам, по острому подбородку, по коже кадыка. И останавливается на кромке костюма. Лаки не двигается, снова поднимается к губам с какой-то нарочитой медленностью. — Это все? — спрашивает Лаки с туманом в красных глазах. Повисает неловкая пауза. — Хочешь жрать, крошка? — Дэдпул на силу улыбается. *** Когда стрелки часов переваливают за полночь, Лаки и Дэдпул сидят за столом, методично набивая желудки пиццей и запивая все это шипучей содовой из пакета. Дэдпул не торопит — он видит, что Лаки нужно выговориться, потому что подозрительная тишина квартиры навевает тоску и уныние. — А где Ллои? — догадавшись, спрашивает Дэдпул. И Лаки, помрачнев в лице, молча продолжает набивать рот едой: не евшая уже хрен знает сколько времени, но теперь с насыщением явственно ощутившая голод, она ест и ест, опустив глаза. — Ушла, — говорит Лаки, прожевавшись и задумчиво уставившись на покусанный кусок в своей руке, испачканной в масле. — Надолго? — почуяв неладное, спрашивает Дэдпул. Лаки поднимает глаза, и только сейчас он замечает лопнувшие кровью капилляры, чёрные круги и опухлости, словно неделями после их последней встречи Лаки рыдала на убой. — Навсегда. В повисшей молчаливой пауза Дэдпул молча смотрит на Лаки, не решаясь её обнять, и слышен только стук капель слез о столешницу. Лаки бесшумно сглатывает ком слов, думая, что выглядит, как тряпка. — Хэй, кро-о-ошка, — тянет Дэдпул, подсаживаясь ближе и накрывая плечо Лаки своей ладонью. — Не плачь, не пла-а-ачь… И Лаки обессиленно утыкается носом в его грудь, обхватив за плечи. И снова и снова заходится в беззвучном рыдании. Дэдпул, подумав пару секунд, начинает поглаживать её по голове, пока Лаки плачет в спандекс его костюма: все вокруг словно останавливается, Лаки дышит через раз, а Дэдпул не дышит вовсе — наэлектролизованный воздух между ними почти искрится, и Лаки чует жопой, что это неспроста. — Она умерла, Уэйд, умерла… — сбивчиво шепчет Лаки. Дэдпул гладит её по голове, выдыхая с каким-то трепетом — впервые Лаки позвала его по имени. И он услышал. — Что случилось, крошка? — Дэдпул знает, что он не заточен под то, чтобы вытирать каким-то бабищам слёзы, и он, держа лицо Лаки в своих ладонях, смотрит прямо в её глаза. — Сыворотка разбилась. Диего меня наебал. Нет ни сестры, ни трёх лямов… — Сучара, — многозначительно кивает Дэдпул, машинально притянув Лаки к себе и обняв её за плечи. Лаки обнимает его в ответ и чувствует, что что-то странное в её груди колышется с каким-то трепетом. Оба молчат. — Хэй, — Дэдпул треплет её по волосам. — Не хочешь разъебать к чертям этого, — он специально ломает голос. — Диего Клаттенхуя?.. — и Лаки, должно быть, впервые за две недели не широко, но искренне улыбается. — Да, — кивает она. — Хочу…