Пеплом

Рим — город, построенный на семи холмах — встретил нас проливным дождём. Вероятно, зима в этом году решила побить все рекорды. Или, может быть, она просто устала. Весь этот мир устал и только и ждал теперь, когда сможет освободиться от своих главных микробов-вредителей — людей. Мы прилетели в девять часов утра и сразу же направились в центр Рима, где располагалась наша гостиница. Всю дорогу меня откровенно мутило, и потому я молчала, смотря в окно на проносящиеся мимо пейзажи. Я не видела ни полей, сейчас покрытых грязью и водой, ни аккуратных живописных домиков, ни самой дороги. Я всё ещё была в салоне самолёта и кричала, громко, пронзительно, но мои губы молчали. Я кричала, но меня никто не слышал, и тишина мягким саваном укутывала моё дрожащее тело. Лишь спустя несколько мгновений я поняла, что мной снова владеет та непонятная, жуткая сила, и я не в силах ничего сделать, даже просто вздохнуть без безмолвного холодного приказа. Габриэль на меня больше не смотрел: он не терпел моих слёз, которые лились из моих глаз, единственные неподвластные его силе. — Ты ненавидишь меня? — тихий и безумно равнодушный голос заставил меня вздрогнуть. Моргнув, я вернулась в реальность и с трудом заставила себя повернуться, взглянуть на сидящего рядом мужчину. Мы уже были почти на месте: гостиница покажется буквально через пару кварталов. Зачем, господи, зачем он со мной заговорил? — Так и будешь молчать? Я покачала головой и тут же едва не зажала рот рукой, ощутив очередной рвотный позыв. — Мне плохо. — Знаю, я переборщил с подчинением. — Зачем вообще… — я судорожно вздохнула и снова быстро отвернулась к окну, комкая пальцами край своей куртки. Через секунду мою руку сжали холодные пальцы Габриэля, и я снова едва не заорала. — Потому что я хочу обойтись без истерик. Ты думаешь, своими слезами и криками ты что-то изменишь? Очнись уже. Они бы всё равно умерли. Я ничего не ответила, лишь снова заплакала, и ангел сразу же отстранился, что-то раздражённо шипя. — Ты перестанешь реветь, если я скажу, что они не были твоими настоящими родителями? — Ты мог бы придумать что-то более правдоподобное, — я быстро провела ладонью по глазам, вытирая всё копящиеся слёзы и не смотря в его сторону. Что-то мерзкое в моей груди затаилось и теперь тихо шипело, но я не могла верить тому, что слышала. Как я вообще теперь могла во что-то верить? — О, ну довольно, Силь. Машина остановилась, и через пару мгновений кто-то услужливо открыл мою дверцу, держа в руке раскрытый зонтик. Я бросила быстрый взгляд на отвернувшегося ангела и, едва промешкавшись, осторожно выбралась наружу, ёжась от противного ветра, приносящего с собой ледяные брызги. Хлопнула где-то за спиной дверца машины, и я поняла, что Габриэль тоже уже выбрался. Опустив взгляд вниз, я безмолвно направилась к высокому красивому зданию гостиницы, где нас уже дожидался чуть полноватый и лысоватый мужчина — очевидно, менеджер. Поприветствовав нас, он распорядился по поводу нашего багажа, а после предложил показать наш номер. Мне уже было всё равно, куда идти, и потому я лишь последовала вслед за Габриэлем, который чувствовал себя здесь куда увереннее. Я тихо шла следом, опустив взгляд в пол и прокручивая в голове его слова. Это глупость, очередная его дурная шутка. Ложь. Он только и умеет, что лгать. Но стоило мне оказаться в огромном роскошном номере, стоило только услышать, как за спиной защёлкнулась дверь, и я тут же вскинула голову, сразу же натыкаясь на внимательный взгляд синих глаз. Он ждал. — Ты лжёшь. — Нет. — Да! — я едва не закричала, с отчаянием смотря в это спокойное красивое лицо. Лжец, лжец, он лжец! — Я никогда больше тебе не поверю. — Ты знаешь, что я говорю правду. Ты уже это поняла, Силь, прекрати сопротивляться. Ты не их дочь и, отвечая на твой следующий вопрос — да, я знал это с самого начала. И я тебе не лгал, — он отвернулся, просто отвернулся от меня, лениво рассматривая дорогой интерьер, который его сейчас интересовал куда больше чем моя жалкая персона. — Ты сама никогда меня об этом не спрашивала. — О чём ещё я должна тебя спросить? О чём ещё мне тебя спросить, чтобы ты перестал лгать? — Ты мне надоедаешь. Я уже сказал, что не лгал тебе. Ты сама всё выдумала и сама во всё поверила, я лишь не стал тебя разуверять. Я покачала головой и тихо рассмеялась, подражая своему внутреннему монстру. Как он и говорил, я знала, что Габриэль прав, и это было хуже всего. Я сама напялила на себя розовые очки и сама же их сняла, а теперь обвиняла Габриэля в том, что они были не того цвета. — Даже если это правда… они ведь вырастили меня. Они были моими родителями и мне всё равно, что ты скажешь. — Как пожелаешь. Но позволь спросить: то, что ОНИ тебе всю жизнь лгали, тебя не смущает, верно? — синий взгляд пронзил меня насквозь, а потом ангел тихо рассмеялся. — Ну ты и лицемерка. — Это не так! — я с отчаянием вгляделась в его глаза, понимая, как фальшиво звучит мой собственный голос. Я видела то обвинение, которое Габриэль уже приготовил для меня. Я не смогла простить Анни, которая лгала мне большую часть времени, но я готова была закрыть глаза на проступок своих не-родителей. — Они были добры ко мне, они меня любили! Благодаря им у меня было счастливое детство. Как же я могу обвинять их в том, что они не смогли мне рассказать? Я покачала головой и, отвернувшись, направилась осматривать номер. Мне резко перехотелось говорить на эту тему, но как будто здесь кого-то волновало моё мнение. Подойдя к большому идеально отполированному зеркалу, я увидела в его отражении Габриэля, хмуро смотрящего мне в спину. — Счастливое детство? Хочешь сказать, ты была счастлива, когда тебя заставляли быть тем, кем ты не являешься? Его ядовитый голос проник внутрь меня и осыпался звенящими осколками. Всё было верно, он снова был прав, а я снова бежала от этой правды. Я была другой, я была не их, и всё моё детство меня пытались перекроить. Переделать, вырастить другую девочку, не ту, которой я являлась на самом деле. Меня разбивали и лепили заново много-много раз, а я думала, что так и должно быть. Я училась быть послушной и вежливой, училась быть доброй. Мне приходилось учиться всему положительному, почему я поняла это только сейчас? Чего я хотела раньше? Почему, когда мне хотелось кого-то ударить, меня наказывали? Почему, когда я кричала, меня запирали в комнате и не выпускали, пока я не становилась тихой как мышка? Почему, когда я говорила про кого-то гадости, меня били по губам и строго отчитывали? Так ведь со всеми детьми, почему же только я чувствую себя такой сломанной? Такой переделанной… — Они просто… учили меня, — мой голос снизился до шёпота, я более не могла выдавить из себя ни одного уверенного громкого звука. Где-то в моём сознании сидела запертая в своей комнате маленькая девочка и методично ковырялась сломанной ручкой в кукольном глазу. Злобная улыбка кривила её губы всякий раз, когда она тихо-тихо шипела что-то, но её никто не слышал. Нет, не так. Её никто не слушал.

24 часа спустя.

На улице моросил противный мелкий дождь, но я была решительно настроена страдать, а, как известно, в такую погоду это получается лучше всего. С самого утра, едва только встало солнце, я собралась и покинула наш номер, а потом и гостиницу, прихватив с собой лишь немного денег и небольшую карту. Габриэль меня не остановил: кажется, он подозревал о моих жалких намерениях и снисходительно отпускал на все четыре стороны. По сути, мне и карта была не нужна: я знала, что если что, ангел отыщет меня в любом самом затаённом уголке. Но с разрисованной разноцветными линиями бумажкой в кармане я чувствовала себе самую малость увереннее. А ещё меня ничто не отвлекало от моих страданий. Я брела по мощёной узкой улочке, накинув на голову капюшон и ссутулившись. Прохожих, на моё счастье, мне почти не попадалось, и можно было представить, что я здесь вовсе одна. Во всём городе. Во всём мире. Скоро так и будет: можно считать это некоторой подготовкой. Изредка я поднимала голову, окидывая пустым взглядом очередное архитектурное чудо. Ещё несколько месяцев назад я бы писалась от счастья и истерично фотографировала всё, что было в поле моего зрения. Сейчас же я просто смотрела и проходила мимо, оставляя за спиной годы чьего-то тяжкого труда, столетия удивительной истории, которая вот-вот должна была закончиться. Всё, что было сейчас таким живым, всё, что было сейчас таким величественным, однажды станет обычным прахом. Пеплом на поверхности земли. Сможет ли из него произрасти что-то новое? Я завернула за угол и едва не уткнулась в открывшуюся дверь магазинчика, из которого потрясающе пахло свежей выпечкой и кофе. Почти не колеблясь, я тут же прошмыгнула внутрь, осматривая недорогое убранство маленького помещения и полки, заставленные всевозможными булочными изделиями. — Buongiorno! * — из-за прилавка показалась полная улыбчивая женщина и приветливо махнула мне рукой. Я неловко улыбнулась ей в ответ, коря себя за то, что не взяла с собой разговорник. — Простите… вы говорите по-английски? — Ах, конечно, конечно, дорогая! — женщина улыбнулась мне ещё шире, распознав туриста, и направилась к кофемашине. — Такое дождливое утро! Уже лет двадцать не было такого сырого января! Вы будете кофе? Я, на несколько секунд неловко замявшись, быстро кивнула и прошла ближе, рассматривая представленные прямо передо мной аппетитные бутерброды. — Можно мне, ммм, латте и вот этот сандвич? Он же с курицей? — Конечно, дорогая, конечно! Тихо и уютно зажужжала кофемашина, и я расслабилась окончательно, меланхолично наблюдая за суетящейся за прилавком продавщицей. Может быть, привести сюда Габриэля? Я уже смирилась с тем, что этот мир будет уничтожен, но вдруг что-то ещё можно исправить? Если он увидит эту женщину, если она ему, так же как и мне, с улыбкой скажет это своё «buongiorno», может быть, в его насквозь промёрзшей душе хотя бы на самую малость станет теплее? — Вы к нам надолго? — звонкий голос приветливой продавщицы вывел меня из мыслей, и я пожала плечами, ловя её беглый взгляд. — Как получится. Мой… парень здесь по работе, а я с ним. — Не самое удачное время, но вам всё равно должно понравиться! У нас красивый город. — Да, это точно, — я улыбнулась, доставая кошелёк, чтобы расплатиться за кофе и сандвич. Продавщица всё посчитала, и я передала ей деньги, а она мне — тёплый дымящийся стаканчик и небольшой пакетик, в котором почему-то кроме моего сандвича оказалась ещё аппетитная булочка, посыпанная кунжутом. На мой вопросительный взгляд женщина махнула рукой, тихо рассмеявшись. — Для вашего парня. Заходите ко мне ещё, у меня самая вкусная выпечка. И приезжайте в Рим летом. Вот увидите, здесь такая красота будет! Мне удалось каким-то образом не расплакаться, и я быстро кивнула, выдавливая из себя улыбку и тут же стремительно отворачиваясь. Я знала, что эта чудесная женщина улыбается мне в спину, и из-за этого мои глаза жгли слёзы. Кое-как сглотнув образовавшийся в горле комок, я наскоро попрощалась и направилась к выходу, так спеша покинуть это замечательное, тёплое место, что даже не смотрела по сторонам. Наверное, именно поэтому на улице я на всей скорости в кого-то влетела, но не упала, потому что чьи-то длинные руки тут же меня подхватили, аккуратно возвращая в исходное положение. Сердце, испуганно подскочившее в груди, настороженно затихло, а я быстро вскинула голову, натыкаясь на изучающий взгляд красивых золотистых глаз. Молодой и очень красивый мужчина, с немного взлохмаченными, необыкновенно светлыми волосами внимательно меня рассматривал, всё ещё держа руки на моей талии, и я вдруг ощутила странный дискомфорт от этого взгляда. Словно что-то было не так. — Простите, — я быстро опустила взгляд и попыталась высвободиться, но вместо того, чтобы отпустить меня, незнакомец вдруг перехватил мою руку и почти больно сжал её, заставляя меня вновь поднять голову. Теперь уже он улыбался, и от этой улыбки мне стало очень, очень страшно. — Так вот ты какая, любимая игрушка Габриэля… Знаешь, я почти ревную. — Потому что с вами он больше не играет? — я больше не могла дышать, ничего не могла, только смотреть на него, но через мгновение лишилась и этого. Свет вдруг померк, и уже через мгновение я провалилась в вязкую, удушливую темноту.