Пеплом

Первое, что я увидела, открыв слезящиеся глаза — белоснежный потолок, по которому змеилась тонкая трещина. Ах, нет. Это снова всего лишь тень, просто тень. Очередное напоминание о том, как ничтожна я сама и вся моя жизнь. Я тоже даже не трещина, а всего лишь тень на огромном белом полотне жизни. Дышать тяжело, голова самую малость кружится, и, кажется, словно из меня разом выпустили все силы. Едва-едва удаётся повернуть голову вбок, чтобы попытаться осмотреть место, в котором я сейчас нахожусь, и я тут же слышу чей-то глубокий вздох. По коже, неожиданно открытой, проходятся мурашки. — Очнулась? — всего одно слово, а мне уже хочется плакать. От облегчения, потому что это голос Габриэля: это он, он здесь, в этой комнате вместе со мной. А значит, можно закрыть глаза и ждать, когда знакомые руки укроют и унесут отсюда. Я так и делаю: прикрываю глаза, лишь едва кивая, и жду, но Габриэль почему-то не торопится. Проходит минута и ещё одна, и я снова открываю глаза, морщась и напрягаясь всем своим тщедушным телом, немного приподнимаюсь и смотрю. Лучше бы я этого не делала. Он действительно здесь, со мной, в этой комнате. Сидит на большом крепком стуле совсем близко к кровати, на которой я сейчас лежу. Смотрит на меня своими пронзительными синими глазами, даже улыбается. В уголке губ застыла уже запёкшаяся кровь, волосы в беспорядке рассыпаны по плечам, одежда измята и частично порвана. А ещё — цепи; эти вечные цепи снова с ним, на нём. И мне хочется кричать, но я лишь качаю головой, отрицая саму суть всего происходящего. — Нет, нет… — Соберись, Сильва, — его голос такой, как всегда, только в нём ещё больше стали. Ещё больше льда. Он вспарывает мою кожу, проникая куда-то внутрь и заставляя меня убить на корню зарождающуюся истерику. Габриэль видит, что я успокоилась, и кивает. — Ты должна встать. Я послушно приподнимаюсь ещё сильнее, только чтобы тут же обессиленно упасть обратно. На мне тоже словно бы цепи и они впиваются в моё тощее тело, вдавливают в матрас, словно желая полностью меня уничтожить. Я знаю, что это, я знаю это чувство, эту змею, что сжимает горло и запястья. Но я никогда и думать не смела, что это сделает кто-то другой, не Габриэль. Я чувствую чужое подчинение и тихо хнычу, едва сжимая пальцами тонкую простыню. — Я не могу, — даже собственный голос слушается меня с трудом. Я вообще удивлена, как до сих пор могу шевелиться. Когда это делает Габриэль, я не могу даже дышать без его позволения. Неужели тот, другой, слабее? Почему же тогда Габриэль сейчас сидит здесь со мной в таком положении? — Ты должна, постарайся. Тебе просто надо дотянуться до меня. Ты сможешь, Сильва. Его голос спокойный и очень властный. В нём отчётливо звучит подчинение, и я впервые в жизни рада бы позволить ему взять полный контроль над моим тщедушным телом, но что-то не так. Он не может. Я снова пытаюсь соскрести себя с простыни, собрать воедино свою жалкую, разломанную сущность. Пока я могу шевелиться, ещё есть шанс. Я просто должна дотянуться до него, как и говорит Габриэль. Это не сложно, я должна это сделать. — Развлекаетесь? — комнату наполняет чужой голос, и я окончательно теряю все силы. Распластавшись на кровати, я слышу чьи-то тяжёлые шаги и всего один судорожный вздох — Габриэль не рад нашему посетителю. Я его в этом всецело поддерживаю, но сделать более ничего не могу. Я марионетка в руках кукольника, и мне лишь остаётся ждать своей участи. Только сейчас я осознаю, что лежу в этой кровати абсолютно нагая, и мне становится стыдно. Не перед Габриэлем — какую он меня только не видел? — перед незнакомцем, что уже совсем близко, и я кожей ощущаю его внимательный взгляд. Так смотрит змей перед тем, как наброситься на свою жертву. — Нет, это ты развлекаешься. — Хм, не буду спорить. Но, слушай, серьёзно, что ты в ней нашёл? Она такая жалкая, что это даже не смешно. Или тебя привлекает её происхождение? Не знал, что ты извращенец. — Хватит уже, Микаэль, — голос Габриэля сух, кажется, словно он отчитывает разыгравшегося ребёнка, а не архангела. Господи, у меня кружится голова, и мне хочется смеяться. Осознание того, что передо мной стоит архангел Микаэль, наполняет меня не святым восторгом, а гнилым и вонючим страхом. Я боюсь его, действительно боюсь, потому что Бог и его архангелы покинули этот мир, а если один из них вернулся, это может означать лишь одно. Неожиданно моё тело наполняется силой и, прежде чем я успеваю осознать, что произошло, я уже сижу. Мне хочется прикрыться, спрятать свою наготу, когда я вижу взгляд золотистых глаз, но тело меня не слушается. Оно более не моё. — Нет, с какой стороны не посмотри, она совсем обычная. — Так отпусти её, к чему весь этот спектакль? — Габриэль по-прежнему спокоен, и я пытаюсь напитаться его уверенностью. Но я никак не могу поймать его взгляд: он смотрит лишь на Микаэля, а тот улыбается и наклоняет голову на бок, словно хищник. — Жалеешь её? После всего, что с тобой произошло, ты всё ещё жалеешь людей? Воистину, ты удивителен. Но посмотри на себя, посмотри же! — его насмешливый голос вдруг неожиданно обретает силу, возвышается, и даже сам архангел, кажется, будто становится выше. Мне почти чудятся крылья за его спиной, и мне хочется смеяться. Но молчу не только я: не слышно даже моего внутреннего монстра. — Ты стал так жалок, Габриэль. Где твоё былое величие? Где твоя сила? Посмотри на себя! Ты снизошёл до людей и стал таким же. Ты испачкался в их грязи, и твоя сила отказалась от тебя. Небо от тебя отказалось. В его голосе послышалась горечь, он будто и правда жалел. Наверное, они были близки. Там, на небесах, когда-то очень давно. Пока однажды Габриэля не сбросили вниз за то, что он посмел заступиться за человечество. Но я не могла понять одного. Почему он называет Габриэля слабым? Почему говорит, что сила покинула его? Ведь это не так! Она здесь, вся здесь, она во мне!.. Я замерла, распахнув глаза. Может ли быть, что по какой-то причине он не видит её во мне? Я снова смотрю на Габриэля и в этот раз уже ловлю его внимательный, требовательный взгляд. Он не слушает Микаэля. Он говорит со мной, зовёт меня. И я понимаю, что моя догадка неожиданно верна. По какой-то странной причине Микаэль не видит спрятанной во мне силы. Вероятно, Габриэль изначально об этом позаботился. И теперь… теперь мне надо найти способ во чтобы то ни стало добраться до него. Я опускаю взгляд, напрягаясь всем телом, но мне едва удаётся шевельнуть пальцем; на большее, кажется, я и вовсе не способна без чужого приказа. Если бы только мне хватило сил, если бы только Микаэль отпустил свой контроль хоть на одно мгновение. Мне бы хватило этого. Габриэль так близко, что это сводит меня с ума. Габриэль так далеко, что мне хочется плакать от своей беспомощности. Неожиданно всё заканчивается. Мои жалкие попытки вернуть контроль над телом, желание дотянуться до Габриэля, желание сбежать отсюда. Всё отступает на задний план, когда Микаэль неожиданно садится на кровать совсем близко от меня. Едва слышно скрипит матрас, и я ловлю хитрый, словно лисий взгляд. Чужая рука прикасается к моему лицу, и меня обжигает это прикосновение. Если Габриэль весь словно соткан изо льда, то Микаэль горит, и его огонь опаляет мою кожу. Я чувствую его пальцы, будто бы выводящие какой-то невидимый узор на моей щеке, а потом он вдруг берёт меня за подбородок, поворачивает к себе и смотрит так откровенно, что я едва не задыхаюсь от липкого страха, ворочающегося где-то внутри. — Тебе правда нравится с ней развлекаться? — его голос наполнен весельем и вседозволенностью. — Может, мне тоже стоит попробовать? Сильные руки опускаются на мои плечи, и в следующее мгновение я уже опять лежу на кровати, а Микаэль нависает надо мной, улыбается, но в этой улыбке я вижу оскал дикого зверя. Мне страшно, господи, мне безумно страшно, но я не в силах что-то изменить. И даже молиться мне некому. Всё происходящее кажется мне каким-то диким, нереальным сном. Разве может такое происходить на самом деле? Разве возможно сломать меня ещё больше? Я так ничтожна и, кажется, что дальше падать уже некуда — я на самом дне — но меня продолжают втаптывать, вдавливать в грязь. Я чувствую чужие руки, хозяйничающие на моём теле, и я не могу это остановить, не могу отстраниться. Я не могу даже просто сказать «нет». Чужая сила говорит за меня, и вот уже мои собственные руки тянутся к Микаэлю, обнимают за шею, а я будто наблюдаю за всем со стороны. Словно это не моё тело так отчаянно льнёт к этому чужому мужчине, словно это не я, как какая-то шлюха, подставляюсь под его грубые ласки. Если только существует Ад, то он сейчас здесь, в этой комнате. Кровать жалобно скрипит, а мне тошно, безумно тошно от всего происходящего. Я закрываю глаза — это единственное, на что я ещё способна, но мерзкая картинка словно выжжена на внутренней стороне моих век, и мне от неё не скрыться, не спастись. Чужие губы находят мои, властно сминают, подчиняют своей воле; хотя, зачем? Я и так уже разломана на куски и более ни на что не способна. Я послушно целую в ответ, с головой окунаясь в его аромат. Микаэль пахнет огнём, пляшущим на моих костях, горящим сейчас внутри меня, бегущим по моим венам вместо крови. Мы целуемся развязно; я, наверное, ещё никогда в жизни так не целовалась, ещё никогда в жизни не чувствовала себя такой грязной. Пальцы, не слушающиеся более моих приказов, касаются тонкой мужской рубашки, послушно расстёгивают пуговицы, прикасаются к обжигающей коже. Воздух между нами такой густой, что едва есть силы вдохнуть его. Микаэль вдруг отстраняется, смотрит на меня свысока и улыбается, и мне кажется, что это не закончится никогда. Его рубашка остаётся где-то на полу, и вот уже он снова здесь, со мной; он почти нежен, когда касается моего тела, и это хуже всего, господи, это хуже всего. Меня тошнит от этой въедающейся в кожу нежности, от его запаха, от его рук и губ. Меня тошнит, но я послушно открываю рот, и из меня вырывается стон. Чужой мужчина властно вжимает меня в матрас, раздвигает мои ноги, и я слышу, как бряцает пряжка ремня на его штанах. Я не забуду этот звук, так же как не забуду скрип кровати и его учащённое дыхание, когда он прижимается ко мне всем телом, смотрит мне в глаза совершенно диким взглядом. Всего одно мгновение, и моё тело послушно принимает его, заставляя вспомнить почти позабытые ощущения. Мне кажется, что я плачу и даже кричу, но на самом деле в комнате стоит вязкая тишина, прерываемая лишь судорожными вздохами, то ли моими, то ли того ублюдка, который играется с моим телом. Мне слишком горячо и тяжело, и я почти перестаю соображать, оставляю все попытки сопротивляться и просто подчиняюсь чужой воле, диктующей мне в какой момент изгибаться, стонать или получать это блядское удовольствие. Но я всё ещё могу ненавидеть себя и его, и, господи, спасибо хотя бы за это. Мне кажется, что проходит несколько часов или дней, когда вдруг меня рывком дёргают вверх, и уже через мгновение я сижу на нём и продолжаю, продолжаю, продолжаю это ненавистное движение. Я не могу остановиться, не могу ничего сделать, только кусать губы, проводить ладонями по его быстро вздымающейся груди и впитывать его в себя до конца, без остатка, словно так надо, словно я была рождена только для этого. В какой-то момент острое наслаждение, струной натянутое внизу живота, вдруг лопается, и я вскидываю голову. На губах застывает стон, когда меня насквозь пронзает взгляд потемневших, едва узнаваемых сейчас синих глаз. И тогда мир падает. — Габриэль… — имя, родившееся где-то глубоко в моей груди, находит выход наружу и вместе с ним вдруг неожиданно вскипает во мне сила. Чужая и в тоже время безумно знакомая, она льётся по моим венам, стучит в моей голове, и я вижу монстра, выбирающегося из-за её покрова. Я закрываю глаза — и будь что будет, мне уже всё равно, я уже уничтожена и растоптана — но за этот взгляд, господи, за ЭТОТ взгляд Микаэль заплатит сполна. Руки, снова подчиняющиеся моей воле, с неожиданной силой впиваются в горло мужчины, и я вижу, как распахиваются его глаза, вижу, как в них мелькает удивление, и сразу же за ним — понимание, но уже поздно, архангел, поздно, даже будь ты самим Богом. Кожа под моими руками плавится, но мне этого мало; я слышу его сдавленный хрип, чувствую, как чужие руки впиваются в моё тело, пытаются отстранить, но, вот уж странно, я словно не ощущаю этого сопротивления. Мне мало его боли, его понимания, его страха, и я убираю руки от искалеченного горла, чтобы тут же впиться в него зубами. — Что… ты… пусти, дрянь! Сука! Я убью тебя, гнилая падаль! Я убь… — ненавистный голос захлёбывается, тело подо мной бьется, словно в конвульсии, чужие пальцы до крови раздирают кожу на моих руках и спине, но я не отстраняюсь. С каким-то животным бешенством я вгрызаюсь в чужую плоть, отрывая кусок за куском, чувствуя, как бежит по подбородку и груди горячая кровь. Но мне мало, мне всё ещё мало. Мне хочется разодрать его на части, вынуть его гнилое нутро, напиться его кровью. Я больше ничего не соображаю, мне нет смысла думать, почему это так легко. Почему великий архангел сейчас лежит подо мной, словно кукла, такой похожий на меня, какой я была всего несколько минут назад. Я рву податливую плоть зубами и когтями, и из моего горла вырывается совершенно дикое рычание вперемешку с хриплым смехом. Я убиваю и смеюсь, смеюсь и убиваю. Тело подо мной уже не сопротивляется, но я всё ещё продолжаю его рвать, менять так, как мне хочется. Я упиваюсь своей властью над тем, кто некогда был так велик. Сейчас он никто, просто падаль, гнилое месиво, всё ещё едва живое, но не способное уже быть единым целым. Я словно сквозь туман слышу чей-то настойчивый голос, зовущий меня, он всё повторяет и повторяет моё имя, но мне не хочется отзываться. Я не могу оставить свою добычу сейчас, в этот момент, в самую кульминацию. Руки, словно и не мои вовсе, с лёгкостью раздирают чужую грудную клетку, и я вижу мерзкий бурый комочек, едва бьющийся, но стоит мне сжать его в своей руке, сдавить до противного хлюпающего звука, и он затихает. — …ль! Сильва! — громкий голос неожиданно остро вспарывает моё сознание, и я дёргаюсь, шире распахиваю глаза; по телу волной проходит запоздалая дрожь. Безумно шаря глазами по помещению, я, наконец, натыкаюсь взглядом на Габриэля, и всё кончается так же быстро и неожиданно, как и началось. Меня словно отпускает невидимая рука, всё это время направляющая каждое моё движение, и, опуская взгляд вниз, я тут же с диким воплем шарахаюсь в сторону. Там, где должен был лежать Микаэль, сейчас лишь одно сплошное окровавленное месиво, сплошь состоящее из костей и мяса. Там больше нет ничего живого, и я просто вою, потому что мне страшно, как никогда в жизни. Монстр, живущий внутри меня, снова смеётся.