Пеплом

Не думайте, что Я пришёл принести мир на землю; Не мир пришёл Я принести, но меч. (Евангелие от Матфея, 10:34) ибо прах ты и в прах возвратишься. (Бытие, 3:19)

POV Габриэля.

Солнце подобно цветку, и однажды оно угаснет так же, как угасает жизнь в тончайших лепестках самых дивных цветов. И тогда всё погрузится во тьму. Я открыл глаза, и перед ними тут же заплясали разноцветные пятна. Сон, как бы я его ни желал, не шёл ко мне, и не было ни в одном из миров места, что могло бы даровать мне покой. Я обречён был идти, и я шёл, я обречён был убивать, и руки мои всё более обагрялись кровью людской. Я возжелал тьмы, ибо свет от меня отвернулся, и дороги назад уже не было для меня. Впереди, на расстоянии вытянутой руки передо мной стоял Микаэль. И я знал, зачем он здесь. И я знал, зачем Я здесь.

2 часа спустя.

Ловушка была расставлена идеально, но что-то было не так. Микаэль, как я и предполагал, ничего не заподозрил: он даже не попытался посмотреть в неё глубже, найти сокрытое, и это было правильно, но что-то определённо было не так. На кровати передо мной лежала Сильва, глупая кукла, тонкая и острая, вся состоящая из одних углов, будто была сломана уже очень, очень давно. И я знал, что так и есть. И я ждал. Но что-то было не так. Я видел, как Микаэль присел на кровать, как расширились её серые глаза, сейчас похожие на предгрозовое небо, как коснулись обнажённых плеч его руки. И всё было правильно, всё было так, как должно быть, но мне почему-то было гадко. Это чувство во мне, натянутое сейчас до предела, звенело, раскалялось и жгло. Я видел, как Микаэль подчиняет себе эту куклу, и едва сдерживался, чтобы не заорать. Время, остановившееся сейчас в этой пропахшей грязью комнате, набатом стучало в моей голове, отсчитывая не минуты — секунды. И я не мог закрыть глаза, и я не мог смотреть на неё. Что-то определённо было не так. Я видел, как покрываются румянцем её прежде бледные щёки, как лихорадочно блестят глаза и натягивается тонкая кожа, когда её хрупкое тело изгибается, подвластное Микаэлю. Я видел, как стекает по виску капелька пота, а пальцы судорожно сжимают измятую простыню. Как вся она тянется к нему, льнёт, словно самая преданная наложница, словно просит не оставлять её. Но сама смотрит, смотрит на меня и от этого взгляда внутри что-то тяжелеет, тянет куда-то вниз. Если бы только сбросить эти цепи и более никому не позволять прикасаться к ней. Если бы только. Звон внутри рассыпается мириадами крошечных осколков, когда она тоненько вскрикивает и вскидывает голову, смотря на меня прямо. И я уже знаю, что будет дальше, и молчу, потому что никто не смеет трогать её так. Прошла, кажется, целая вечность, прежде чем я нашёл в себе силы вдохнуть пахнущий кровью и потом воздух и снова посмотрел на неё. Всё кончено уже, но она как одержимая продолжает его рвать, и я должен её остановить, иначе потом уже будет поздно. — Сильва! Довольно, ты слышишь? Хватит! — она не слышит меня, она не слышит даже себя, и я хмурюсь. Эта девчонка сейчас совсем сойдёт с ума. — Силь! Сильва! Она вдруг дёрнулась и замерла, и я замолк, ловя её лихорадочный взгляд. Всё. Теперь уже всё, остановись. Взгляд её оторвался от меня, опустился вниз, и я тут же поморщился, потому что эта дура орёт так, что я не удивлюсь, если сейчас сюда сбегутся все эти чёртовы людишки. Да замолчи же ты. Она заткнулась далеко не сразу, сидя теперь уже в самом углу, тихо подвывая, обнимая свои костлявые ноги красными от крови руками. Если её найдут такой, то даже разбираться не станут. И я снова с ней заговорил. — Сильва, посмотри на меня, — она тряслась так сильно, что удивительно, как до сих пор не рассыпалась вся. И меня это злило, но я должен быть спокоен сейчас. Она же опять начнёт реветь. — Силь, у нас нет времени. Посмотри на меня, давай. Я говорил с ней почти ласково, звал, и она, в конце концов, подняла голову. Наконец-то! — Иди сюда. Она послушалась и на четвереньках стала ползти по кровати ко мне, а я ждал. Мне нужно всего одно прикосновение, и, когда её тонкая рука, наконец, коснулась меня, я снова почувствовал силу, и цепи упали на пол с глухим звоном: им более не удержать меня. Протянул руки, усадил эту дурочку себе на колени и обнял. У нас чертовски мало времени, но она должна прийти в себя. Силь дрожала и всхлипывала, и я прикасался к её спутанным волосам, едва ощутимо проводя по ним пальцами. Она была до ужаса беззащитной сейчас, и если бы только я не видел её сути, я бы поверил. — Ч-что это… почему… я… он… — она даже не может связно говорить, и я терпеливо вздохнул, говоря себе быть осторожным. — Успокойся. Тебе надо успокоиться. У нас мало времени, скоро он восстановит свою земную оболочку и вернётся. Она сразу вся напряглась в моих руках, и я сам её отстранил, заглядывая в глаза и позволяя себе усмехнуться. — Или ты правда думала, что убила архангела? Я видел, как испуг в её глазах сменился растерянностью, и она неуверенно качнула головой. Какая же ты глупая, девочка. Мир вокруг рухнет и превратится в прах, а ты и не заметишь, погружённая в свои личные страдания. Ты подобна птице и не знаешь, что твои крылья сломаны, и ты пытаешься взлететь вновь и вновь, но лишь ещё больше себя ранишь. Прекращай, девочка, ты не птица. Ты много хуже. — Ты хорошо справилась, но нам нужно уходить. Наконец она кивнула и поднялась и — ох, что же это? — даже попыталась прикрыться. Мне вдруг стало так смешно, и я рассмеялся, а она обиженно поджала свои губы, отворачиваясь. Ты ещё такая девочка… Мне пришлось самому искать её одежду, пока Сильва отмывалась от крови и грязи. Я не смотрел на кровать, заляпанную кровью, но знал, что тело Микаэля — точнее, то, что от него осталось — уже испарилось. Он был неосмотрителен, позволил мне расставить ловушку и попался в неё, но впредь будет осторожен. Он вернётся — не может не вернуться — и я должен буду подобающе его встретить. Пальцы наткнулись на прохладную монетку, валяющуюся среди вещей Сильвы, и я медленно её подобрал, поднося к лицу. Я знаю её, и, кажется, всё началось именно тогда.

Примерно 400 лет назад.

— Габриэль! Звонкий голос Микаэля догнал меня и остановил, и я развернулся, с наигранной суровостью смотря на бегущего следом мальчишку. Как так вышло? — он ведь старше меня и выше по рангу, но никто не скажет этого, если взглянет на нас двоих, стоящих рядом. Ему суждено быть вечным ребёнком? Кем же суждено быть мне? — Куда ты торопишься? — У меня много дел, ты же знаешь. В Раю сейчас неспокойно. — Да брось, дела подождут. Я слышал, ты опять ходил вниз. Это правда? — его глаза так радостно сверкали, что улыбка сама появилась на моих губах. Я протянул вперёд руку и показал ему крохотную монетку, даже не серебряную. Обычная бронза. Но Микаэль сразу весь подобрался, схватил её и едва не заплясал. — Ты видел её, видел! Она похожа на Марию, правда? Я покачал головой, пытаясь изобразить строгость на лице. Я младше, но должен учить его, это мой долг. — Не греши. Я был предельно строг, но этот великовозрастный мальчишка лишь смеялся и крутился вокруг меня, разглядывая грубую монету, словно она была величайшим сокровищем. — Я пойду к ней, Габриэль. Она ждёт! — Нет. — Я пойду к ней! — упрямства в нём столько же, сколько и огня, дарованного Отцом нашим, но кто, как не я должен уметь его сдержать? — Не торопись, Микаэль. Земное не должно нас касаться, ты ведь знаешь. Иди к Отцу и говори с ним до тех пор, пока сердце твоё не обретёт вновь покоя. Я протянул руку, коснулся льняных прядей, взлохматил так, как сделал бы это ветер и принял вид, словно не увидел тень, промелькнувшую в золотистых глазах. Микаэль засмеялся громко, расцеловал меня в обе щеки и побежал прочь, а я только смотрел ему вслед и молчал. Какую цену мне придётся заплатить за своё молчание?..

Настоящее время.

Монета на моей ладони тускло сверкала и словно бы обжигала, хотя была холодна. И я опустил руку и позволил ей соскользнуть вниз, упасть с тонким звоном на пол, закрутиться, а потом замереть. Твоё место здесь, всегда было. Если бы только я её не взял. Если бы только не принёс. Если бы только. Дверь за спиной щёлкнула, приводя меня в чувства, и я качнул головой, прощаясь с далёкими воспоминаниями. Они навеки останутся там, в прошлом, неизменными и горькими. Я же приговорён идти вперёд, не оглядываясь, и так тому и быть. — Одевайся. Не глядя, я кинул Сильве одежду и прошёл к окну, отодвигая тяжёлые бордовые шторы, выглядывая наружу. На улице снова дождь, и это хорошо — он союзник наш. За спиной слышен тихий шорох одежды, мягкое, успокоенное дыхание совсем ещё юной девочки, и мне почти физически больно, но я улыбаюсь. Она — не он, она ничто, просто пыль. Но мне всё равно больно. — Я готова, — я оглядываюсь, заставляя себя, наконец, взглянуть девчонке в глаза и киваю, видя в них решительность. Сколько ещё мне придётся воспитывать тебя, девочка? И почему вечно я должен кого-то воспитывать? — Тогда идём. Мы выходим на улицу, попадая под ледяные капли, которые тут же начинают бить по телу, впитываться в одежду и кожу, въедаться в само нутро. Я морщусь, но молчу, а Сильве, кажется, и вовсе всё равно. Она послушно идёт рядом, и это правильно. Людей вокруг совсем нет; мы огибаем дома, переходим дороги, изредка мимо проносятся машины, поднимая в воздух грязные брызги то ли воды, то ли всё-таки снега. Меня всё это ужасно бесит, но я молчу. Всё началось здесь и здесь же закончится, я не могу теперь уже сбежать. — Габриэль… — тонкий голос разрезает шум дождя и заставляет меня поморщиться. Я сдержанно вздыхаю, как бы говоря, что слушаю, и она продолжает. — Почему… так вышло? — Конкретнее, Силь. Мне и так тошно. Она опускает взгляд, долго разглядывая лужи под ногами, и я уже думаю, что она вовсе более не заговорит, но эту куклу не так просто заткнуть. — Как я смогла сделать подобное? Это была твоя сила? Я знал, что она задаст этот вопрос. — Да, моя. — Но почему… Это было как тогда, в пещере? Верно? — девочка пытается найти ответ, оправдание тому, что случилось и мне какое-то мгновение даже хочется её успокоить, подтвердить всё, что она выдумает. Но потом я прихожу в себя и, улыбаясь, вижу, как пугает её моя улыбка. — Нет. Это действительно была моя сила, но в этот раз ты воспользовалась ей сама. — Но… но как?! Она едва ли не кричит, но ливень, усердно стучащий по крышам и мостовой, поглощает её голос и растворяет в себе. Но более нет в этом мире ничего, что могло бы оградить её от боли, и потому я не колеблюсь. Я уже привык говорить приговор. — Дело в тебе, Силь. Ты правда думаешь, что обычный человек смог бы вообще просто удержать в себе мою силу? Очнись. Я бы уже давно тебя убил. Хватит бежать от правды, от неё всё равно не сбежать. По её щекам текут капли дождя, и мне хочется верить, что более ничего там нет, но я знаю, что её глаза полны невыплаканных слёз. — Тогда кто я… если не обычный человек? Я останавливаюсь, и лужа под моими ногами противно хлюпает, вцепляясь своими мокрыми пальцами в мои ботинки, проникая внутрь и касаясь ног. Мне хочется побыстрее отсюда уйти, но эта девочка стоит передо мной и плачет, и внутри опять что-то звенит и натягивается. Я ненавижу её сейчас так сильно… Я её почти… Нет. — Ты дрянь, Силь, — я тяжело и устало вздыхаю, хватаю её за плечи и разворачиваю к себе, заставляю смотреть на себя, заставляю увидеть то, что вижу сам, и её глаза вновь расширяются; она как может пытается отгородиться от правды, а я жду, когда она будет готова. И лишь когда в серых глазах гаснет последняя надежда, я горько улыбаюсь ей и, притягивая к себе, целую в лоб. — Твой отец — демон, пришедший в этот мир, чтобы развлечься. Твоя мать умерла в муках, подарив тебе жизнь. Ты дрянь. Паразит. Падаль, которой нет места ни в этом мире, ни в Раю, ни в Аду. Я смотрю в её глаза и говорю. — Ты монстр.