Пеплом

Ты отрекись, от всех отрекись — это наши крайние меры. Я отрекусь, от всех отрекусь — это наши крайние меры. (Кукрыниксы — Крайние меры)

Золотистые, искрящиеся каким-то завораживающим светом глаза напротив меня смеялись. Они чертили линии по моему телу, а я не могла шелохнуться и, кажется, даже дышать. Я могла только смотреть, и я смотрела, видя, как преломляется свет в этих глазах, как нечто тяжёлое и вязкое поднимается из самой глубины, как гаснет смех и затухает какая-то детская, наивная надежда. Я видела бездну одиночества, растекающуюся по тёмной радужке, видела страх, отражающийся в моих собственных глазах. Я видела мальчика, юношу, мужчину, и губы его дрожали от непрозвучавшего смеха и непролитых слёз. — Её здесь нет, — его губы молчали, но я слышала голос, и он волной мурашек проходил по моему мёртвому от бездействия телу. — Ты не она. Микаэль молчал, но я слышала, как он кричит. Он улыбался, но я видела его слёзы. Он гладил и гладил пальцами мою щёку, и внутри меня всё звенело, будто от удара. Я не могла дышать, и я была мертва, а он всё прикасался ко мне и прикасался, его пальцы проникали под кожу и гладили кости, скребли ногтями; он молчал и плакал. Не она. Не она. Не она. Я судорожно вздохнула, быстро открывая глаза и так резко садясь в постели, что голова тотчас же закружилась. Пришлось вновь зажмуриться, хватая раскрытым ртом холодный воздух, комкая руками одеяло и запирая в себе вопль, рвущий душу и лёгкие. Совсем рядом раздался едва различимый шорох, и я снова распахнула глаза, сразу увидев склонившегося надо мной Габриэля. Он протянул ко мне свою тонкую руку и прикоснулся к щеке, и я только тогда осознала, что плачу. — Что тебе приснилось? — его голос был тих и мягок. Габриэль сел совсем рядом со мной и другой своей рукой провёл по моим спутавшимся волосам, едва нажал мне на затылок, и я тут же послушно прильнула к нему, пытаясь отдышаться, словно только что пробежала целый марафон. От ангела пахло полынью и ещё какими-то травами — сочетание этих запахов успокаивало и отрезвляло. Всё верно, это был просто сон, не более. Микаэля здесь нет и быть не может, только не сейчас, не так рано. — Почему он плакал? — Ты опять видела Микаэля? — Почему он плакал? Габриэль тихо вздохнул и мягко меня отстранил, заглядывая в глаза. Я так устала бегать, прятаться от этих взглядов, и потому больше не отворачивалась, терпя эту дикую смесь ненависти и любви в невозможных синих глазах. Габриэль был настоящим безумцем, но я так поздно это поняла, что оставалось только смеяться над собственной глупостью. Я сама постелила ему красную ковровую дорожку на входе в мою душу. — Спросишь у него при встрече, — ангел снова злился: ему не нравилось говорить о Микаэле, не нравилось, что он снится мне уже четвёртый день, и я кричу во сне и всегда плачу. — Хорошо, как скажешь. Я отодвинулась ещё дальше, прерывая, наконец, ненавистный мне зрительный контакт и, отвернувшись, поднялась с кровати. Я такая трусиха, что самой противно, впервые в жизни, господи, мне противно от собственной трусости, но ничего — и не из такого выбирались. — Ты знаешь, как это называется? — Габриэль уже шипел, и я знала, чувствовала, каким взглядом он сверлит мою спину. И тоже начинала злиться. — Что ты хочешь от меня услышать? Да, чёрт, я знаю, что это, и что с того?! Что мне с этим сделать, Габриэль, скажи мне! — я всё-таки обернулась, с раздражением взмахнув руками и едва не задев стоящую на тумбочке вазу с цветами. Переведя взгляд на неё, я несколько секунд просто молча рассматривала торчащие в разные стороны тонкие стебельки, а потом прикоснулась пальцами к керамической поверхности. Ваза покачнулась и плавно упала на кровать, расшвыривая своё содержимое и заливая сверху водой. Мои губы дрогнули, и я засмеялась, тотчас же закрывая лицо руками. — Ты с ума сошла. Я в подтверждение засмеялась ещё громче и, отняв руки от лица, вновь взглянула на ангела с необоснованной весёлостью. — Значит, я наконец-то смогу тебя понять. — А я тебя всё больше не понимаю. У тебя ярко выраженный стокгольмский синдром*, а ты и рада. — К кому? — я закусила губу так сильно, что, кажется, прокусила тонкую кожу, но даже не заметила этого, смотря на всё ещё сидящего на кровати мужчину. Рядом с ним лежала алая, как кровь, роза, и его тонкие пальцы безжалостно терзали нежные лепестки. Я моргнула и быстро отвела взгляд. — К кому, Габриэль? К нему… или к тебе? — Сама решай, я в твою голову лезть не хочу. — Раньше хотел. — Раньше у тебя там был ещё относительный порядок. Я снова всплеснула руками и, посмеиваясь, пошла мимо него к ванной. А кто в этом виноват? Кто, мать вашу, виноват в том, что я теперь медленно слетаю с катушек? Уже слетела. Я дёрнула на себя дверь, зашла в небольшое светлое помещение, а за спиной, ну, господи, да сколько можно, снова раздался голос Габриэля. — Он тебя трахнул, а ты его теперь жалеешь. — А что мне, себя жалеть? Мне всё понравилось. Сзади раздалось совсем уж невменяемое шипение, и дверь захлопнулась с такой силой, что я отчётливо услышала, как где-то что-то отвалилось. А затем и входная дверь нашего номера хлопнула с почти таким же грохотом, и меня, наконец, окружила тишина. Пытаясь ещё как-то держать мысли в узде, я избавилась от своего ночного комплекта, забралась в душевую и включила себе тёплую воду. И, кажется, открылся кран ещё где-то у меня в голове. Тихо застонав и вцепившись пальцами в быстро намокающие волосы, я просто сползла вниз и уже через мгновение сидела и ревела. В груди, в том месте, где должно было обосноваться моё сердце, всё сжималось и болело так дико и нестерпимо, что хотелось разбить собственную голову о кафель. Я терпела и только плакала, беззвучно открывая и закрывая рот, словно рыба в воде, а мысли густым чёрным потоком текли в моих венах вместо крови. Господи, Габриэль, Микаэль, Дьявол, отец… хоть кто-нибудь! Пожалуйста, прошу, умоляю, хоть кто-нибудь, спасите меня.

7 часов спустя.

На улице совсем не было снега и можно было представить, что сейчас всё ещё осень или даже весна, но никак не зима. Температура стояла выше нуля, и в кои-то веки было сухо — дождя не было уже второй день. Пользуясь этой небольшой передышкой, туристы и сами жители города высыпали на улицу, заполняя собой узкие улочки и нарядные площади. Я, щурясь от тут и там попадающихся разноцветных огоньков, неспешно шла вперёд, засунув руки в карманы пальто и разглядывая снующих вокруг людей. Я следила за детьми, гуляющими вместе со своими родителями, за влюблёнными парочками, за весёлыми компаниями друзей. Я смотрела и пыталась понять, чем же я от них отличаюсь. Что делает из меня монстра, а из них простых, обычных людей? Почему их жизнь так легка? Даже со всеми бедами и потерями она продолжает течь, а моя словно застыла, увязла в глубоком болоте безумия. Я думала о том, как бы всё сложилось, если бы Габриэль выбрал не меня. И мог ли он вообще выбрать кого-то ещё? После его признания всё встало на свои места, но, господи, легче мне от этого не стало. Я раз за разом прокручивала в голове все последние события и осознавала, что жила по чужому сценарию. Меня вырастили не мои приёмные родители, не семья, которую я считала своей, а Габриэль, терпеливо дожидающийся своего часа. Он вёл меня по этому пути всю жизнь, а я наивно полагала, что всё это было моим, только моим и ничьим больше. Смешно. Я тихо хмыкнула, опуская взгляд и рассматривая стелющуюся под моими ногами дорогу. Я выбирала, куда идти, но дорогу, по которой я шла, выложил Габриэль. И столько времени лгал мне, господи, сколько же он мне лгал! — Сволочь! — Я тоже тебя люблю. Я даже не вздрогнула и почти не удивилась. Чему удивляться? Тому, что он снова меня нашёл? Он всю жизнь за мной следил, с самого, блять, рождения, чему я должна удивляться сейчас?! Я глубоко вздохнула, скосив взгляд вбок и видя идущего рядом ангела. — Ты просто больной ублюдок, ты понимаешь это? — я остановилась, заставляя остановиться и Габриэля, не обращая внимания на недовольство окружающих. Мне надо было так много ему сказать, так много спросить, но сапфировые глаза угрожающе сверкали, и внутри меня вновь зашевелился противный липкий страх. Чёрт бы его побрал! — Не наигрался ещё? — Самое веселье только начинается. Пойдём, там дальше ярмарка. Он крепко взял меня за руку и повёл за собой, а я смотрела в его ровную спину и чувствовала, как внутри меня что-то осыпается. Там ещё есть чему осыпаться?.. Мы шли мимо красивых старинных зданий, мимо украшенных гирляндами деревьев, мимо радующихся жизни людей, и я думала о том, что никто, совсем-совсем никто из этих людей нас не запомнит. Никто не запомнит двух монстров, шагающих по костям. Впереди замаячили цветастые ярмарочные палатки, и я, наконец, позволила себе самую малость расслабиться. Здесь было много разной уличной еды, и от одних только запахов текли слюнки. Неудивительно, что совсем скоро мы уже лакомились вкуснейшей пиццей, острой и дымящейся, и я довольно жмурилась и тихо смеялась, смотря, как Габриэль, дурачась, тянет сыр. Шум вокруг совсем не раздражал, и даже ангел казался довольным и не шипел на окружающих, и всё это было словно сон. Желанный и невозможный. Мы прошли мимо большого стенда с чем-то разноцветным, и я тут же остановилась, оборачиваясь. Мужчина, всё ещё держащий меня за руку, тоже был вынужден замереть и терпеливо дожидаться моего вердикта. А я, как завороженная, уже рассматривала огромное количество всевозможных масок, развешенных на белом полотне стенда. Чего здесь только не было! Карикатурные рожицы, заставляющие смеяться до слёз или пугающие маски из фильмов ужасов, так любимые среди молодёжи, особенно во время Хэллоуина. Были тут и всевозможные вариации демонов и ангелов, что особенно привлекли моё внимание. Прикусив губу, я с живым интересом рассматривала все эти маски, вовсе позабыв о своём спутнике, пока он сам о себе не напомнил. — Хочешь купить? Я нерешительно замерла и даже наклонила голову на бок. Масок было так много, что выбрать какую-то одну… я уже почти качнула головой, когда мой взгляд упал на маску, что была в самом низу, совершенно незаметная на первый взгляд. Наклонившись к ней, я подцепила тонкий край, беря её в руки и рассматривая. Она была до ужаса простой, но какой-то совершенно дикой. Абсолютно чёрная, она была без глаз, лишь с тонкой белой полосой на том месте, где должны были быть их прорези. Единственным отверстие в ней был рот, искажённый в безмолвном крике и я завороженно смотрела на него, не в силах отвести взгляд. — Желаете её купить? — ко мне обратился скрюченный старичок с добрыми и немного лукавыми глазами. Я, выйдя из оцепенения и отпустив, наконец, руку Габриэля, молчаливо кивнула и, достав из сумки несколько купюр, вручила их продавцу. — Не надо сдачи. Помахав старику рукой, я тут же нахлобучила маску на голову, повесив её боком, чтобы она только наполовину закрывала лицо. И словно вместе с этим действием я что-то с себя сняла, что-то по-настоящему важное, но ухватить и нацепить это обратно уже не получалось. Я растерянно смотрела на свои руки, пытаясь понять, что же произошло, а после перевела взгляд на ангела, который уже отвернулся от меня и рассматривал другие палатки. Мимо нас пробежал ребёнок, задевая и меня, и Габриэля, со звонким смехом убегая прочь, моментально теряясь в толпе. Засмеялось, завертелось что-то внутри меня. — Габриэль… — мужчина тут же заинтересованно оглянулся и я, поймав его взгляд, улыбнулась. — Давай уничтожим этот мир.