Пеплом

Идея посетить Колизей ночью пришла в голову именно мне. Днём там сновали толпы туристов даже сейчас, во время зимы, а мне хотелось покоя и тишины, которые могли бы воцариться среди древних каменных стен. Я тонко намекнула на это Габриэлю, и он меня поддержал, не забыв попутно упомянуть, какой же я ребёнок. Обижаться на него смысла не было, также как и спорить, и потому мне просто оставалось ждать вечера. Ближе к полуночи мы, наконец, покинули гостиницу и, взяв такси, поехали к одному из величайших памятников древней культуры. На улице было подозрительно тепло и всё, что едва-едва успело схватиться льдом, сейчас стремительно оттаивало. Мне было немного грустно: я любила морозные зимы, когда всё вокруг покрыто сияющим снегом и надо очень тепло одеваться, чтобы согреться. Я любила зиму за уют, который она незримо несла вместе с собой. Вечерами, садясь у окна с кружкой дымящегося кофе или чая, я могла несколько часов смотреть, как на улице завивается в невидимом танце ветер, подхватывая снежинки и окутывая ими деревья, машины и припозднившихся пешеходов. Это были мои самые любимые мгновения, и их уже не будет так же, как и всего остального. Я похороню их под слоем пепла вместе с другими дорогими сердцу воспоминаниями. Машина, немного поплутав по узким улочкам, наконец выехала на площадь и послушно остановилась. Габриэль расплатился с заинтересованно разглядывающим нас водителем, и мы выбрались наружу. Я сразу же вскинула голову, рассматривая виднеющееся впереди величественное сооружение. Даже изрядно потрёпанное временем и бесконечными боями оно продолжало вызывать какой-то внутренний трепет. — Раньше он был больше, — Габриэль остановился рядом со мной, и, взглянув на ангела, я, наверное, едва ли не впервые задумалась о том, сколько же он уже живёт. И сколько всего видел. И всё это, все эти бесконечные годы созидания, рухнули в один миг, истёрлись, не выдержав давления. — Как мы пройдём внутрь? — Легко. Идём. Габриэль взял меня за руку и просто повёл к самому главному входу, и я сразу вся напряглась, представляя, что будет с охранниками, которые сейчас выйдут нам навстречу и преградят путь. Но, вопреки моим ожиданиям, мы совершенно спокойно миновали все заграждения и будки охраны, и никто нас не окликнул. Поколебавшись, я посмотрела на спокойного и сосредоточенного ангела и слабо сжала его ладонь. — Они нас не видели? Габриэль не стал отвечать, лишь кивнул и повёл меня дальше, спускаясь по вырезанным в камне ступенькам. Я шла за ним следом, то и дело оглядываясь, рассматривая возвышающиеся вокруг стены, успев даже прикоснуться к их шершавой поверхности пальцами. Мне хотелось запомнить эти мгновения, запечатать в своей памяти, забрать с собой. Здесь, внутри этого огромного памятника древней культуры даже воздух был каким-то другим, и я дышала им очень осторожно, словно пыталась распробовать. В нишах и переходах шумел ветер, и я закрывала глаза, воображая оглушающий рёв толпы, приветствовавшей очередного гладиатора. И улыбалась, чувствуя разливающуюся по сердцу горечь. — Так и будешь молчать? Я открыла глаза, выискивая взглядом стройную фигуру своего спутника и невольно замерла, увидев его впереди, на арене. Он стоял близко к центру, и лунный свет выхватывал его изящную фигуру, длинные волосы были распущены и послушно трепетали на ветру, и весь Габриэль напоминал ещё один памятник. Статую, выполненную великим мастером, сохранившуюся после стольких веков в своём первозданном виде, не тронутую ни временем, ни беспощадными войнами. И я невольно залюбовалась им, медленно приближаясь и просто не в силах отвести взгляда от ровного профиля и сияющих в лунном свете сапфировых глаз. Но стоило только заглянуть в эти глаза, и всё очарование мгновенно испарилось. Я горько улыбнулась, смиренно опуская взгляд и разглядывая грязь под ногами. — Мне надо собраться с мыслями. Я так много всего хочу у тебя спросить… — я глубоко вздохнула и отвернулась, всё ещё ощущая на себе внимательный взгляд. Он знал, всё знал, но молчал, позволяя мне едва ли не впервые управлять ситуацией. И я не торопилась, нервно облизывая чуть потрескавшиеся губы и шаря взглядом по полуобвалившимся стенам и трибунам. Взгляд зацепился за предупреждающую табличку, и я словно пришла в себя, собравшись и сжимая пальцы в карманах пальто. — Ты знаешь моего отца? Мой голос всё-таки немного сорвался и перешёл в шёпот, заставляя меня болезненно морщиться, но Габриэль, казалось, вовсе ничего не заметил. Скользнула по тонким губам знакомая усмешка, и я поспешно вздохнула. — Знал. — Он… он мёртв? — Демон? Безусловно. Если ты не знала, все демоны мертвы, иначе бы не служили в Аду, — синие глаза сощурились, заискрилось что-то в самой их глубине, и я поняла, что надо мной вновь насмехаются. Что ж, рада повеселить. — Ты же понял, что я имею в виду. Даже для демонов и ангелов существует понятие смерти, верно? Габриэль не ответил, но сдержанно кивнул, продолжая при этом улыбаться. Ему было интересно, как далеко я могу зайти в своих расспросах. Что ж, ему не стоило меня поощрять. — И часто они вот так… — я запнулась, не зная, как правильно подобрать слова, но ангел понял меня. — Развлекаются? Да, бывает. Демоны, пресытившиеся криками грешников в Аду, отправляются сюда, желая расслабиться. Развлечься с глупыми смертными. Я перехватила насмешливый взгляд и тут же отвернулась. Просить у Габриэля быть деликатнее и мягче всё равно, что просить его вернуться обратно на небеса, попутно воскресив всех, кого он успел убить, и стерев мне память. Я сама хотела этого разговора. — Значит, в мире много таких, как я? — Увы, нет. — Габриэль тихо вздохнул за моей спиной, вынуждая напрячься, а после продолжил. — Мало кто из детей выживает. Многие умирают ещё в чреве своей матери, а некоторые женщины, не в силах вынести своей участи, просто убивают и себя, и дитя. Тебе повезло родиться на этот свет, потому что твоя мать была сильной женщиной. — Но всё же не достаточно сильной, чтобы выжить самой… — Это нонсенс, моя милая девочка. Родить ребёнка от демона уже само по себе большое испытание: большего обычная смертная вынести не может. Возможно, она могла бы спастись, избавившись от тебя на раннем сроке, но, вполне вероятно, ты бы всё равно забрала с собой её жизнь. Я покачала головой, чувствуя подступивший к горлу комок, мешающий говорить. Я думала об этом, много думала, но, слушая сейчас спокойный голос Габриэля, всё равно не могла поверить в услышанное. — Это несправедливо… — Такова жизнь. Вы, люди, каждый день убиваете друг друга без всякой на то причины. Разве может быть в таком мире хоть какое-то понятие справедливости? Габриэль начинал злиться, и в этот раз его злость была оправдана. Но даже несмотря на то, что я его понимала, несмотря на то, что наконец-то сама отреклась от этого мира, внутри меня всё ещё жила совсем слабая попытка защитить его. И я вскинула голову, вновь оборачиваясь к нему и ловя взгляд невозможных глаз. — Разве не Бог создал людей такими? Бог и вы, его верные архангелы. А теперь, когда игрушка надоела, вы просто отказываетесь от неё, говоря о том, что она полна недочётов. Вот такая она, твоя справедливость? — Писатель, разочаровавшись в своей повести, сжигает её. Архитектор, находя ошибку, перестраивает здание, а композитор, услышав фальшивую ноту, переписывает всю мелодию. Таково право создателя. — Но, сжигая повесть, перестраивая здание или переписывая музыку, ты не уничтожаешь миллионы жизней! Габриэль покачал головой и сам отвернулся, но я видела, как сжались его тонкие губы, совсем белея, и как засияли синие глаза. Но мне надо было выговориться, я слишком долго копила в себе слова, слишком долго запирала внутри. — Такова ваша любовь! Пока люди были угодны вам, вы твердили о любви и всепрощении, но стоило только кому-то оступиться, и всё рухнуло. Все ваши учения и заветы были лживы с самого начала, Бог создал людей по своему образу и подобию, и теперь я, наконец, понимаю, что это значит. И он, и вы, его верные архангелы, всегда были такими же, как мы, полными лжи и зла и не способными ни прощать, ни любить! — Я любил людей! — голос Габриэля звонким эхом пронёсся по арене и затерялся среди древних стен, а я замерла, испуганно замолчав, потому что осознала, что переступила ту грань, что была проведена между нами. Не ему, господи, не ему я должна была шипеть эти злые, желчные слова, не ему… — Я так сильно любил людей, и я единственный вступился за вас, когда все прочие отвернулись, я единственный отказался от своего света в надежде образумить и спасти! И что же я получил? Красивое лицо Габриэля исказилось от съедающей его изнутри ненависти, и я судорожно вздохнула, поспешно отступая, но он всё равно оказался быстрее. Тонкие пальцы сомкнулись на моей шее, и я застонала, начиная задыхаться и беспомощно смотря в потемневшие от гнева синие глаза. — Что я получил от вас, Сильва? — его голос снизился до шипящего шёпота, а пальцы сжались ещё сильнее, вдавливаясь в мою кожу. — За все те века, что я провёл взаперти, не способный ни уснуть, ни даже просто пошевелиться… Кто из вас протянул мне руку помощи? Кто откликнулся на мой зов? Синие глаза расширились, и я увидела слёзы, сверкающие под лунным светом, а в следующее мгновение цепкие пальцы, наконец, разжались, и я упала на землю, закашлявшись и прикасаясь к саднящему горлу рукой. Но тут же, наплевав на собственную боль, вскинула голову, в изумлении смотря на Габриэля, ловя его затравленный, полный неизлечимой боли взгляд. Медленно он опустился на колени рядом со мной и протянул руки, касаясь моих плеч. — Только ты. За все прошедшие века меня услышала только ты. И я потянулась к нему, обняла, прижимая к груди, словно дитя, касаясь пальцами смоляных прядей, успокаивающе гладя и беззвучно плача. Я чувствовала, как дрожит он под моими руками, как крепко обнимает, стискивая в своих объятиях так сильно, что я едва могла дышать. Но не отстранялась, за нас двоих оплакивая погубленные жизни. Впервые за всё время нашего знакомства я была утешением для Габриэля.

7 часов спустя.

Утренний Рим был поразительно хорош. Окутанный мягким солнечным светом, город медленно просыпался, дыша удивительной неспешностью и расслабленностью. Не слышно было возмущённых гудков автомобилей и грубых окриков пешеходов, сами люди были как-то подозрительно добры и открыты друг перед другом. И это наполняло моё сердце тревогой. Весь город словно ощущал нечто, надвигающееся на него, и торопился надышаться и подарить добро каждому, кто жил здесь. Я зевнула, сонно сощурившись и осматривая рыночную площадь. Оставив Габриэля, всё ещё находящегося в несколько разбитом состоянии, в номере, сама я отправилась сюда, в надежде купить немного фруктов. И заодно проветриться, привести в порядок мысли и собственные чувства. Я медленно брела между палатками, не вслушиваясь в задорные зазывания продавщиц, погружённая в собственные мысли, и потому далеко не сразу увидела бегущего прямо на меня мужчину. Лишь в последний момент я попыталась избежать столкновения, но он всё равно меня задел, и я врезалась в кого-то спиной. И тут же забормотала поспешные извинения, оборачиваясь и натыкаясь на смешливый взгляд янтарных глаз. На меня словно вылили ушат холодной воды. — Это уже начинает входить в привычку, тебе так не кажется, малышка? Микаэль благодушно мне улыбнулся и сжал пальцами мои плечи, а через секунду и вовсе рассмеялся, заглядывая в мои расширившиеся глаза. — Дыши, Сильва, дыши. Я не собираюсь тебя убивать, не сейчас. — Габриэль узнает, что ты здесь. — Конечно. Он уже знает, — Микаэль продолжал улыбаться, а внутри меня что-то болезненно сжималось. И, судя по его взгляду, он меня прекрасно понимал. — Я хотел увидеться с тобой до встречи с ним. Я быстро облизнула губы, заметив, как всего на мгновение неуверенно заметался его взгляд. — Зачем? — Просто так. Не у всех действий есть скрытая причина, малышка. Он вновь улыбался, задорно и даже ласково, а я цепко смотрела в его глаза, пытаясь увидеть хоть один ответ. Но всё было скрыто. Архангел, наконец, отстранился, отвернулся всего на мгновение, а когда вновь обернулся ко мне, на его протянутой руке лежало сочное красное яблоко. — Не бойся, оно не отравлено, — ангел смеялся и, наверное, в первую нашу встречу ему бы удалось меня обмануть. Но не сейчас. Тем не менее, яблоко я взяла, сжимая своими холодными пальцами и быстро опуская взгляд, вслушиваясь в тихое дыхание Микаэля, словно вокруг более никого не было. Я прокручивала в голове десятки фраз, которые могла и должна была ему сказать, но молчала, дожидаясь непонятно чего. И дождалась. Микаэль вновь приблизился, и я ощутила его пальцы на своей шее. Они едва ощутимо очертили тёмные следы, ещё не прошедшие после ночных событий, и я ощутила дрожь, проходящую по моему тощему телу. Зажмурилась, слыша, как шуршит его одежда, чувствуя, как ангел склоняется всё ближе, и его тёплое дыхание касается моего уха и тонкой кожи, вызывая мурашки. — Не ищи его, Сильва. Он более ничего не сказал и сразу же отстранился, и, ощутив, как исчезает приятное тепло, я распахнула глаза, вскидывая голову и осматриваясь, но… Микаэля нигде поблизости уже не было. И я беспомощно замерла, всё ещё сжимая в руке яблоко, что он отдал мне и, чувствуя, как нечто острое обвивает своими прутьями моё сердце. И тогда мне показалось, что я знаю, зачем он приходил. Чтобы извиниться. Чтобы попрощаться.