Мотель "У погибшего ведьмака"

— Живой труп? — Уилкис расхохотался и сам — только взгляд чёрных глаз был далёк от радости. — Вот на психопатку, ощутившую родство душ с несчастной замученной девушкой, я ставлю охотнее… Кстати, Вы намекаете, что теперь мой черёд потешить историей? — Альфред шумно отхлебнул виски, прикрыл глаза и начал рассказ: — Жил да был мальчик. Отца своего он не помнил, а мать трудилась без выходных и проходных горничной у хозяина гостиницы — вот как Делия у меня. Ели они не сказать, чтоб впроголодь, но не сытно, спали не то что на голых досках, но не мягко. Однако в мальчике имелось кое-что особое — он, — мужчина сделал паузу, — обладал даром колдовать. — Занятное начало. Ник прищурился, чуть подался вперед. Что-то странное было в этом Уилкисе. Что-то непривычное то ли в голосе, то ли в его позе, то ли во взгляде — чутье как полицейского, так и Гримма, вопило о том, что Нику надо срочно хвататься за пистолет. И чем раньше, тем лучше. Только вот пистолет остался в номере. Стоило ли рассчитывать на нож? — Колдовство — враки, — бросил Пуппер, прикладываясь к своему стакану. У рта охотника за преступниками обозначились горькие взрезы. — Это всего-навсего городская легенда, где сплетаются вымысел — магия — и реальность, о которой упоминал мистер Кесслер — грязь, кровь и насилие, — шёлково прошелестел Альфред. — Так о чём бишь я? А, о мальчике. Однажды ему посчастливилось увидеть играющую девочку — дочку того хозяина, на которого трудилась мама нашего героя — и что-то в девчушке его взволновало. Он буквально кожей ощутил, что в них течёт сходная кровь. — А разве такое возможно? — робко вставил Уэсли. — А почему нет? — Ник пожал плечами. — В человеке очень много осталось от животного, а звери всегда чуют своих. И если речь идет о молодом колдуне… Так почему бы ему не понять? Судя по мифам и легендам многих стран, колдуны и ведьмы чувствуют окружающий мир острее людей. Подгонять какую-то псевдонаучную базу под слова из сказки — Ник все еще допускал, что Альфред просто рассказывает историю, а не пытается его раскрыть — было достаточно интересно. Точнее, интересно было наблюдать за реакцией окружающих, пытаясь вычислить теоретически возможных противников и союзников. Ник покрутил в руках мобильный, незаметно включая диктофон, отложил аппарат в сторону и с безразличным видом начал перебирать карты. — Это же небылица, в них всякое случается, — пожал плечами «сказитель». — Наш храбрец сумел преодолеть стеснение и заговорить с той девочкой. Она, как и новый друг, оказалась наполовину сиротой — мальчик рос без отца, подружка его — не ведала матери. И если папаша девчушки родился человек как человек, то, видно, мать малышке попалась непростых корней! И вскоре ребята сделались неразлучны — но, увы, сошлись с ними на дороге ещё шестеро — мальчишки из ближайших коттеджей. Шестеро избалованных, самодовольных сынков зажиточных родителей — а ведь малышка уже вовсю расцветала в невесту! Да и денежки за душой у её предка водились немаленькие! Наш же удалец тощ был, что твои грабли, и беден, как индюшка Иова! — А вот теперь Вы, сэр, не кощунствуйте! — снова вскинулся преподобный Луппиан. — Фигура речи, отче, и не более, не судите строго, — шуточно-покаянно склонился Альфред. — Словом, наш Ромео вдруг преподнёс своей Джульетте невероятную новость: он едет учиться в какую-то школу волшебства — и вернётся оттуда через семь лет в блеске славы, в зените могущества — и тогда сможет дать ей своё имя! — Постойте, постойте… — тут уж зашевелился рыжеволосый, близорукий Данбар, откладывая свой веер карт. — Я что-то слышал, изучая фольклористику, именно о магии и семи годах. О какой-то древней секте, именующей себя… дай Бог памяти… Братство Семи Владык, не так ли? — Вот уж тухлые демонопоклонники, — буркнул священнослужитель. — Ошибаетесь, члены Братства не сатанизмом занимаются. Этот культ намного древнее нашей собственной религии. И, строго говоря, они не дьяволопоклонники. Семь Безымянных Владык являются древнейшими богами. Или, точнее, протобогами, так как они существуют вне упорядоченной Вселенной, состоящей из сил добра и зла. Они царствуют в безвременном хаосе, в лимбе неначатого творения и окончательного распада — противоположных сил, которые каким-то образом существуют одновременно. — Так ведь и то, и другое пустота — ещё не полная или уже не полная, неважно, — ввернул Уилкис. — Вся их система богослужения основана на энергии противоположных сил. О культе известно очень мало: его приверженцы поклоняются своим богам в глубокой тайне. Неофиты должны проучиться семь лет в особой школе, чтобы овладеть таинствами культа; затем каждый из них посвящается одному из Семи для службы в течение сорока девяти лет. Имена Семи секретны, оттого-то они и Безымянные; достаточно посвящённому произнести имя и он вызовет бога, не имея над ним власти. Говорят, что участь несчастных поистине ужасна. И, если этот юноша обещал вернуться во славе и чести, то вывод неутешительный: паренёк был посвящен Серому Лорду — наиболее могущественному из Семи! — вздохнул профессор. — Как-то быстро ваша история переросла в теологический диспут… В богов Ник не верил. Был готов верить одно время. Довольно непродолжительное. Но тогда и обстоятельства складывались определенным образом — и найденный в Шварцвальде артефакт, являющийся частью некоего божественного орудия, и дьявол, идущий за своей невестой… Но на деле дьявола оказалось вполне реально победить. С тех пор Ник в богов верить перестал окончательно и бесповоротно. — Давайте вернемся к истории. Секты — это весьма занимательно, не скрою. Но информация по любой из них по большей части состоит из неподтвержденных слухов и домыслов. Данбар окинул Ника таким взглядом, каким обычно смотрят на нерадивых учеников, перебивающих повествование учителя какими-то приземленными вопросами и комментариями. Но сейчас Ника в последнюю очередь интересовало то, что о нем подумают посторонние люди. — Вы так много знаете, — Уилкис теперь уже почтительно наклонил голову в сторону Альдуса Данбара и вернул себе скипетр главного повествователя: — Девушка ждала, годы шли. Она отказала всем шестерым, но они спорили и ждали, ведь подходило время, когда жених обещал вернуться. И он вернулся — ровнёхонько через семь лет. К ярости отвергнутых поклонников, любовь прелестницы и к молодому чародею со временем не уменьшилась. Они повенчались тем же вечером в гостинице ее отца. Но ненависть грызла сердца тех, шестерых, и они собрались вместе и пили всю ночь. Альфред поставил на стол стакан и стишил голос: — Когда гости разошлись, молодые негодяи убили отца новобрачной и нескольких людей из обслуги, оставшихся в гостинице. Они похитили деньги из кассы заведения, хладнокровно обобрали мертвецов и нарушили покой брачного ложа молодых. Юноша, нагой, безоружный, всем ветрам открытый, как и подобает в постели, а посему и наиболее, как каждый мужчина, уязвимый в ней, не успел применить чары — его схватили за руки, за ноги и… — в глазах Уилкиса вдруг разом вспыхнули фиолетовые потусторонние фонари, — расписали ножами, — холёные руки «украсились» когтями, более приличествующими ворону, — и поднесли ко всё ещё живому телу зажигалку, — с треском разошлась распоротая «маникюром» рубаха, оголяя настолько же чудовищный, «изрисованный» давними шрамами, обезображенный застарелыми ожогами торс, насколько прекрасным ещё оставалось лицо прислужника Серого Лорда, пусть и дышащее непередаваемой яростью и ненавистью. — Жену они кинули на пол — и, теряя сознание от жутчайшей боли, горящий заживо муж ещё слышал, что они делают с его любимой. Когда они закончили… — грива цвета воронова крыла побелела, — девушка умерла, — оскалились гниющие зубы. — Юношу же они оставили догорать, — щёки Уилкиса покрыли крест-накрест рубцы, — поделили деньжата, — ссохлось пергаментом лицо, — и сбежали, каждый своей дорогой. И хотя подлость их преступления опозорила землю, ни один из них так и не понес наказания, — вздулась пузырями и опала сухая кожа. Под ней что-то забугрилось, закипело… Вытекли глаза, зазиял провалом нос, а из опустевших глазниц полился фиолетовый огонь. — А Винсент Монтгомери не умер, — пробасил безносый кошмар. — Он был посвящен Серому Повелителю на семижды семь лет, и смерть не могла забрать его. Двое из гостей, испытывающие дурное предчувствие — другой Посвящённый и целитель-кощей, старый друг обоих новобрачных — кто такие кощеи, вам знать не обязательно — вернулись и успели спасти искалеченного Служителя, хотя кощей едва сам не отдал концы, вытаскивая «своего мальчика» буквально с того света. И исполненный ярости чародей ждал долгие и мучительные годы, готовя месть, достойную мерзавцев, — договорил Уилкис — или Монтгомери? — не слушая испуганные и протестующие возгласы постояльцев. Холод осенней ночи окутал путешественников, более глубокий холод, чем тот, который мог быть порождён естественными причинами.