Болото.

      Всю ночь снилась какая-то чертовщина. Сперва Чонгуку снились черти, они показывали длинные раздвоённые языки, скакали вокруг на своих копытах и всё норовили дёрнуть за волосы, ткнуть вилами или ущипнуть побольнее. Бесконечный хоровод из рогов, копыт и хвостом сменился ночью на болоте – он стоял один, вокруг ни души, мёртвая тишина. Внезапно вдалеке послышалось знакомое чавканье, словно кто-то одноногий степенными прыжками приближался к нему. Чувствуя, что добром это не кончится, Чонгук побежал. Странно, но то, что за ним гналось, ничуть не отставало, по-прежнему с каждым прыжком становясь всё ближе. Когда звук стал невыносимо громким, он оглянулся, споткнулся, и болотная трясина поглотила его.       Сердце остановилось, как это бывает во время кошмаров, но сон и не думал выпускать из своих объятий. Мутная зелёно-коричневая вода сменилась изумрудной, зелёно-голубой, и вот вокруг уже изумрудная, прозрачная вода озера. Русалки тянут к нему свои руки, хохочут и тянут глубже. Воздуха катастрофически мало, грудь сдавило так, словно к ней бесплатным приложением шёл стотонный камень. Последнее, что увидел Чонгук, - пузыри воздуха, стайкой поднимающиеся к поверхности.       Реальность встретила приветливо, яркими солнечными лучами прогоняя все страхи. Свет проникал, казалось бы, не только в избушку, но и в сердце, ослепительным сиянием поражая тьму. Чонгук стёр со лба липкий холодный пот и только потом, со вздохом разглядывая бурый потолок над головой, понял, почему ему так тяжело.       У хозяина избушки действительно не было никаких проблем с зоной комфорта. Судя по довольному, бесстыже счастливому для спящего человека лицу, у него вообще никаких проблем не было. Все свои конечности, возможные и невозможные, он закинул на своего соседа, словно осьминог, сковывая сразу и по рукам, и по ногам. Его голова максимально удобно устроилась на груди Чонгука. Кажется, там, где она лежала, постепенно расползалось мокрое пятно от слюны. Это не страшно, правда. С каждым хоть раз в жизни, но бывало. Чонгук не брезглив, и в целом позу можно назвать удобной, если бы тот был хотя бы чуточку, совсем немного, легче. Под аккомпанемент из громкого, недовольного сопения, он аккуратно подвинул спящее тело и прикрыл глаза, мысленно обещая себе поспать всего лишь пять минут. Но поспать не дали.       - Ты домой не собираешься? Солнце высоко, - раздался шёпот поблизости. Ворон перелетел на кровать и клюнул прямо в лоб, напрочь сбивая сон. Чонгук уставился на него круглыми удивлёнными глазами. Значит, то, что птица разговаривает, всё-таки не приснилось. К тому же, не отличается терпением. Теребит одеяло, изредка норовит клюнуть.       - Вставай, это твой шанс. Тебя уже потеряли. Если ты не встанешь сейчас, можешь вовсе не вернуться.       Это подействовало эффективнее, чем ведро с ледяной водой. Выпутаться из чужих рук-ног стало отдельной миссией, которую он прошёл достойно. Тэхён продолжал спать, теперь всеми конечностями разом обнимая подушку. Одежда так до конца и не высохла, но Чонгук упрямый. Вскоре мокрая джинсовая ткань плотно сидела на поясе, облепляла бёдра. Отдельные оазисы сухой ткани были ниже колен, но это мало помогало. Футболка оказалась полностью сухой, но этот единственный плюс был перечёркнут ни черта не высохшей курткой. Ботинки тоже хлюпали и чавкали, носки промокли мгновенно. Чонгук зажмурился и досчитал до трёх, свыкаясь с мерзкими ощущениями мокрой ткани… Повсюду? Ну да ладно, дома ждёт целый шкаф одежды.       Он напоследок оглянулся – радушный хозяин по-прежнему пребывал в царстве снов. Чонгук мысленно поблагодарил за всё и искренне пожелал, чтобы сны у него были приятнее его собственных, после чего вышел за дверь, стараясь не шуметь лишний раз. Днём всё выглядело не так мрачно. Мох приятно пружинил под ногами, местами виднелись крупные красные ягоды клюквы. В это время она ещё однобокая, не представляющая особой питательной ценности или специфических вкусовых качеств. Очень редким строем торчат кривые тонкие стволы деревьев, ведущих постоянную борьбу с болотом за право жить. Тёмно-зелёной полосой хвойного леса, из которого Чонгук вчера и попал сюда, даже не пахнет. Тем не менее, пока солнце светит, у него есть все шансы попасть домой. Глубокий вдох. У него всё получится.       - Ты найдёшь дорогу домой? – раздался хриплый голос над головой. Ворон смотрел на него, сидя на деревянной балке, торчащей из-под толстого слоя мха, которым покрыта крыша. На дне чёрных бусин плескалось смутное беспокойство, но это могло быть только иллюзией мозга, недавно вынырнувшего из сна.       - Ты вообще знаешь, куда идти?       Память о дороге сюда подкидывала очень неопределённые обрывки. Кривая берёзка с распухшим на ней грибом. Здесь каждая первая – кривая, каждая вторая – с грибом. Заросли из кустов голубики, с тонкими нитями серебристой паутины. Уже неплохо, но эти заросли в пределах видимости отсутствуют. Ещё одна попытка – оставшаяся тропинка следов, но и она закончилась неудачей. Болото надёжно хранит свои тайны. Взгляд внезапно зацепился за глубокие одиночные ямы, похожие на очень крупную человеческую ногу. Чонгук наугад махнул в ту сторону, но ворон презрительно каркнул и категорично помотал головой.       - Тебе туда только в том случае, если совсем жить надоело. Ты не похож на отчаявшегося, так что не вздумай идти туда. В общем, так. Ворон взмахнул крыльями и плавно переместился на плечо, вцепляясь когтями в куртку.       - Ближайшая деревня находится на западе. Солнце уже прошло зенит, так что запад прямо на него. Иди так, чтоб в глаза било. Пока идёшь по болоту, никого не слушай и не оборачивайся.       - Никого? – нет, он не из пугливых. Но кровь всё равно предательски стынет в жилах. Кого тут можно встретить, гиблые места? И чьи следы там, по другую сторону?       - Это на всякий случай, - от птицы не укрылся лихорадочный блеск глаз, и она поспешила успокоить начинающего заметно нервничать парня: - ну, знаешь, игры мозга. Вокруг никого нет, а мозг начинает порождать всякое. Иллюзии, галлюцинации. Вдруг привидится что-нибудь или услышишь что-нибудь странное. Ничего из этого нет.       - Именно поэтому я не должен оборачиваться? – Чонгук тяжело сглотнул и невесело ухмыльнулся. Ворон посмотрел на него, сузив глаза, и довольно каркнул:       - А ты не такой тупой, каким кажешься.       - Ну спасибо, - на ироничную благодарность птица ответила преисполненным иронии взглядом и вновь перелетела на крышу избушки: - ты не проводишь меня?       Всего на мгновение показалось, что в глазах птицы промелькнула печаль. Ворон каркнул ещё несколько раз и отрицательно покачал головой.       - Мне нельзя. Кроме того, он, - кивок на избушку: - будет недоволен. Я могу только пожелать тебе удачи. Помни, всё, что ты услышишь – обман. Не поддавайся, Чонгук.       Это будет трудно. Чонгук дарит прощальный взгляд избушке, благодарный – ворону, и начинает своё путешествие домой. Правда, не проходит и пяти минут, как он возвращается. Птица по-прежнему сидит на своём месте и вопросительно смотрит глазами-бусинками.       - У тебя есть имя?       Ворон действительно удивлён. Он чешет когтями чёрный клюв, переминается с лапы на лапу и выдаёт неловкое:       - Юнги. Это моё имя. Зовут меня так. Юнги. И ты зря теряешь время. Здесь оно течёт совершенно по-другому. Каждый шаг гораздо дольше, чем ты думаешь. Беги, иначе не успеешь.       Ещё один кивок, «Юнги так Юнги», он разворачивается и идёт, но слышит окрик в спину: «Палку себе возьми!». Ближайшее деревце идеально сойдёт на эту роль. Следующий шаг уже гораздо увереннее и продуманнее, Чонгук привыкает проверять надёжность кочки, и постепенно скорость, с которой он удаляется от избушки, увеличивается.       Ворон, нахохлившись, сидит и наблюдает за исчезающим вдали силуэтом. Жалко парня, если пропадёт. Совсем молодой, глупый ещё. Юнги тоже когда-то таким был. Давно, очень давно. Но он всё ещё помнит. Это самые ценные воспоминания, которые он хранит с особым рвением, которые не позволяют ему полностью превратиться в птицу.       Дверь со скрипом открывается, и из неё выходит Тэхён, в той же одежде, в которой спал. Взъерошенный, обеспокоенный, с завидным постоянством прикусывающий нижнюю губу. Юнги боком-боком старается незаметно укрыться под навесом из мха, но оказывается тут же пойманным, и его с насильственной нежностью гладят двумя пальцами по голове.       - Почему ты не разбудил меня? – мягко растягивает гласные, произносит нараспев, стальной хваткой удерживая ворона. Такой домашний и уютный, но Юнги чувствует, буквально каждым своим нервом ощущает гнетущую атмосферу тщательно сдерживаемого гнева.       - Его ждут дома, ему незачем здесь задерживаться, - зря сказал, тут же об этом пожалел. Длинные пальцы на секунду замерли над его головой, словно в раздумье, затем хватка на рёбрах внезапно усилилась. Из Юнги вырывается хриплый стон, и в следующий миг его отпускают. Лёгкие жадно глотают кислород, и ему нужны все силы, чтобы вновь взлететь на балку.       - Жаль. Он мне понравился. Такой милый, - Тэхён беззаботно пожимает плечами. Нужно всего минуту, чтобы потянуться, зевнуть пару раз, и вот он снова готов скрыться за дверью.       - Стой. Ты же ничего не задумал? – ворон обеспокоенно косит чёрным круглым глазом и мелкими-мелкими перебежками передвигается поближе: - Тэхён, его действительно ждут. И он ещё глупый совсем, наивный. Он человек, в конце концов.       Тэхён замирает, глядя на свои пальцы, сжимающие дверную ручку.       - Что ты хочешь этим сказать?       - Он не выживет тут, позволь ему вернуться. Я знаю, как тебе нравится всё милое, но не надо. Хочешь, я достану тебе что-нибудь милое из деревни? Тебе же нравятся украшения. Они красивые, сверкают на солнце. Или принесу тебе цветов, м? Ты обожаешь венки, а я знаю, где найти целую цветочную поляну. Там столько цветов, что можно сплести венок, ни разу не повторившись.       Но в ответ – тишина. Юнги встречается с ним взглядом, когда Тэхён удосуживается повернуть голову. В его взгляде – всё и ничего одновременно. Юнги и без напоминаний знает, что сделает всё, что тот пожелает, что обязан расплачиваться до конца собственных дней, как и то, что Тэхёна это совершенно не интересует. Когда он вообще о чём-то всерьёз просил? Сколько ни напрягай память, вспомнить не удаётся. Тем не менее, Юнги всё ещё должник. И будет им всегда.       - Я позволю ему вернуться, раз ты так просишь, - Юнги чует, вороньим нутром чует, что всё не так просто. Но Тэхён смахивает с лица мешающую чёлку и задорно улыбается:       - Ты голоден? Пойдём, я тебя покормлю.       Юнги ничего не остаётся, кроме как, каркнув, устроиться на его плече и искренне надеяться, что Чонгук успеет попасть домой дотемна.       В это же время посреди болота Чонгук впервые слышит то, о чём предупреждал ворон. Поблизости раздаются голоса людей. При желании можно разобрать отдельные слова, всё остальное ветер смазывает, уносит дальше. Чтобы найти источник звука, приходится вертеть головой. Это на самом деле очень сложно, понять, откуда идёт звук, особенно, когда голоса на несколько секунд (бесконечно долгих, если ты один-единственный стоишь посреди болота) замолкают. К счастью, потом разговор снова продолжается. Можно различить мужской голос и женские, кажется, два. Чонгук, позабыв обо всех наставлениях, резко поворачивается и идёт в обратную сторону, туда, где, как ему кажется, ходят люди. Однако стоит только на несколько шагов приблизиться к источнику звука, как он тут же возникает в другом месте. Палка всё чаще и глубже уходит под воду, крепкие кочки встречаются всё реже. Перед глазами нет ничего, кроме всё той же картины – топь да редкие деревья.       Чонгук хмурится. Если это и есть игра воображения, то она ему совсем не нравится. Взгляд судорожно поднимается к небу и подмечает самую первую звезду ещё на пронзительно-голубом небосводе. Кажется, он задержался гораздо дольше, чем рассчитывал, а сколько ещё до леса идти – неизвестно. Как и то, сколько времени у него осталось до того, как лучи солнца окончательно скроются за горизонтом. За спиной раздаётся резкий, пронзительный смех, похожий на истерику сумасшедшего, но стоит обернуться – никого. Только тонкие изогнутые стволы болезненно скрипят на ветру.       Приходится идти почти наугад, вслед за последними лучами заката. Вслед доносится дикий хохот, визг и улюлюканье. Что-то вцепляется в штанину и не отпускает её, Чонгук на взводе, уже готов отбиваться импровизированным посохом, но это всего лишь корень, торчащий прямо из кочки. Брови сами собой сводятся к переносице, однако делать нечего – надо отцепить его. Как только штанина оказывается освобождённой, корень прямо на глазах исчезает. Несколько раз моргнув, Чонгук наклоняется к этой кочке поближе, прикасается к ней пальцами, чтобы удостовериться, что это не обман зрения, и тут же из кочки высовывается целая рука, мутного зелёного цвета, с улитками, с прилипшей тиной, вцепляется в его куртку и резко тянет на себя. Сдержать крик получается с большим трудом, под руку вовремя подворачивается палка, которой Чонгук с молчаливым остервенением бьёт зелёную конечность. Кочка завывает адским голосом, но пальцы разжимает. Последующие сорок минут занимает бег. Уже плевать, трясина или нет, куда наступать – вообще без разницы, отовсюду мерещатся злые жёлтые глаза, тянутся руки или просто слышатся стоны, визги, завывания.       Ровно до тех пор, пока перед глазами не возникает знакомая избушка, в которую Чонгук влетает, как ошпаренный. Сразу плотно захлопывает дверь, закрывает на все замки и, прислонившись к ней спиной, медленно сползает вниз. Сердце бьётся о грудную клетку в бешеном темпе, перед глазами всё ещё стоят картины болота. Ему мало воздуха, катастрофически мало воздуха, но выйти вон – идея, граничащая с суицидом. Всё это время на него устремлены два взгляда – один потрясающе вежливый, с плохо скрытым лукавством, плещущимся на дне, другой – искренне сочувствующий, с глубоким сожалением. Всё, что получается сказать у Чонгука, когда тот замечает на себе эти взгляды:       - Простите за вторжение, но сегодня, кажется, мне снова нужен приют.       Улыбка Тэхёна такая открытая, лучится такой радостью, что первоначальный шок уходит на второй план, утягивая за собой и панику, и страхи. Их место занимает чувство мнимой защиты, уюта и спокойствия. Чонгуку это определённо нравится, в данный момент это то, в чём он нуждается больше всего. Хозяин избушки словно чувствует это и в следующий миг прижимается носом к носу, обнимая тёплыми ласковыми ладонями его щёки.       - Конечно, Чонгукки. Для тебя – всё, что угодно.       Проходит некоторое время, прежде чем Чонгук возвращается к своему нормальному, более-менее жизнеспособному состоянию. Он снова в той же одежде, в которой спал, сидит за столом и гипнотизирует стену напротив. Когда сбоку раздаётся тактичное покашливание, сама собой приходит мысль, что как бы в доме есть ещё люди. Он поднимается со своего места и снова кланяется.       - Простите за доставленные неудобства. Завтра же я уйду и больше не вернусь, обещаю.       - Ничего страшного, правда. Ты можешь приходить, когда захочешь. Или не уходить вовсе, - чужой взгляд теплеет на пару десятков градусов, и Чонгуку кажется, что в самой глубине зрачков – адское пекло. Потому что теплее, чем было до этого, просто невозможно.       Ворон в углу переминается с лапы на лапу, цепко следит то за Чонгуком, то за хозяином избушки, не решаясь как-либо это прокомментировать. В иной ситуации он бы непременно высказал всё и сразу, но по одному только виду Тэхёна можно прочитать, что один неудачный кар – и его карьера ворона закончена. Вместе с жизнью. А мёртвым он явно не поможет Чонгуку.       - Почему ты вернулся? Ты выглядел до смерти перепуганным. Да и сейчас не особо на живого похож, - Тэхён зря времени не теряет и что-то активно толчет в деревянной ступке. Вокруг летают подозрительного вида ингредиенты, но ни один из них не кажется знакомым. Чонгук садится на своё место и нервно покусывает губу, не решаясь начать.       - Ты примешь меня за сумасшедшего, - выходит чуть ли не шёпотом. Ступка на мгновение замирает в воздухе, но потом пальцы с ещё большим энтузиазмом продолжают свою работу.       - Ты можешь рассказать мне всё. Я думаю, что ты совершенно нормальный. И мне очень интересно узнать, что тебя так напугало, в то время как на мою магию ты отреагировал абсолютно спокойно, - и ведь в этом он прав. Но это, опять же, стечение обстоятельств – Чонгук не раз в деревне видел колдунов, ведьм. Однажды совсем рядом проходил шабаш, а на следующий день этот шабаш плавно перекочевал в саму деревню, и утра до ночи играла музыка, звучали заклинания и весь воздух, казалось, был пропитан магией. Поэтому Тэхён воспринимался как нечто более-менее обычное. Да и зелёные пряди в его волосах – меньшее, чем могли удивить ведуны.       Некоторое время проходит в полном молчании, разрываемом лишь постукиванием ступки о деревянное дно, прежде чем Чонгук решается продолжать.       - Мне сперва послышались голоса. Я думал, люди, думал, близко.       Юнги впивается когтями в деревянную перекладину, и уже готов было каркнуть, как на него поднимается донельзя серьёзный взгляд, который красноречивее любых слов. Один из корней рассыпается в прах раньше, чем его касается ступка. Взгляд тяжёлый и вопросительный. Юнги сжимается до недовольного чёрного пернатого комка и отступает в тёмную, не освещаемую часть своего угла. Тэхён заметно расслабляется и вновь переводит взгляд на гостя.       - Может, ягоды собирали? Ты кого-нибудь видел?       Чонгук хмурится и качает головой:       - В том-то и дело, что никого. Но я сбился с пути и потерял время. Потом был смех, такой, что хотелось бежать, не оглядываясь.       - Может, от волнения фантазия разыгралась? Многие из тех, кто теряются в лесу, в болотах, говорят о голосах. Это нормально, когда ты нервничаешь, - вместо ступки в руках появляется ложка, а из пузырька сверху льётся ароматная светло-коричневая жидкость. В воздухе раздаётся запах имбирного печенья, корицы, пряников и конфет, аромат новогодней ёлки и горячего какао. Пахнет потрясающе, подмечает Чонгук, и невольно задерживает взгляд на руке, держащей ложку. У хозяина избушки ровные, длинные и тонкие пальцы, аккуратная форма ногтей. Пожалуй, это самые красивые руки, которые когда-либо ему доводилось видеть.       - Может быть, - прошло достаточно времени, чтобы сомнения одолевали с новой силой. Ещё тогда, когда страх подгонял его вперёд, никаких сомнений не было: всё было именно так, как он и говорил. Голоса, смех. Но теперь уверенность существенно уменьшилась: - а ещё у меня штаны зацепились за корень. Я отцепил, но потом из ниоткуда просто появилась рука.       - Прямо-таки ниоткуда? – лукаво улыбается Тэхён и тянется через весь стол, чтобы размазать прозрачную коричневую каплю прямо на кончике носа. Это чувство праздника проникает сквозь поры, заполняет сердце сладостным предвкушением чуда и новыми надеждами. На вкус – точь-в-точь какао. С молоком и мармеллшоу.       - Ну, не совсем. Она тянулась из кочки, - протянутая ложка с той самой жидкостью порядком отвлекает, но если от одной капли становится так хорошо, тогда что будет от целой ложки? Которую, кстати, хозяин избушки категорически отказывается отдавать и ждёт, пока Чонгук откроет рот. Что он и делает. По телу разливается тепло, не болезненное и не сжигающее дотла. Это тепло родного дома, где вся семья в сборе, где звонко трещат дома в камине, и не смолкает смех. Он жмурится от удовольствия, облизывает ложку, губы и, кажется, может всерьёз подсесть на эту дрянь.       - Серьёзно? Рука? Из кочки? – тут уже Юнги не может сдержаться и громко гневно каркает. Чонгук оборачивается, но всё, что видит – маленький, мерцающий в темноте уголёк глаза.       - Что с ним?       Тэхён пожимает плечами легко и непринуждённо, закупоривая пузырёк с жидкостью.       - Он с самого утра не в настроении. Может, переел, может, болит что. Такое иногда бывает, не обращай внимания. Ты, кстати, тоже, возможно, что-то не то съел. На болоте всякие ягоды растут, уверен, что ничего не пробовал?       Конечно, не пробовал. Как-то не до этого было. Слишком торопился, чтобы попасть домой, о голоде даже не думал. Хозяин избушки в ответ на это заявление смеётся, и о, точно, как он мог забыть – дома ищут, дома ждут.       - Может быть, завтра тебе повезёт больше, - в итоге, после тщательного перемешивания в миске остаётся густая масса, больше похожая на тесто, и ложке она уже не поддаётся. Чонгук предполагает, что это всё, итог работы, торжественный финал, но Тэхён удивляет тем, что засовывает в эту массу обе руки и начинает интенсивно мять, с вдохновением скульптора придавая своему творению определённую форму.       Чонгук думает, что в этом что-то есть. Когда Тэхён смотрит вот так, когда он полностью сосредоточен на деле, он кажется совершенно другим человеком. Серьёзным, взрослым. Его красота становится спокойной, словно море после шторма, сам он становится похожим на античную статую, одну из тех, что в мифах. Кто-то создал его и полюбил настолько, что бездушная глина обрела жизнь. Эта мысль невольно заставляет улыбнуться, и Тэхён, краем глаза заметивший его улыбку, тут же расплывается в собственной, прямоугольной. Романтика момента в чонгуковой голове безвозвратно испорчена, но ударить себя хочется из-за того, что и эта улыбка ему, по ощущениям, симпатична ничуть не меньше.       - Слушай, ты ведь наверняка лучше всех знаешь это болото, лес, - внезапная идея на то и внезапная, что приходит совершенно неожиданно. И это лучшая мысль за сегодня, кто может знать болото лучше, чем человек, в нём живущий?       - Допустим, - доносится задумчивый ответ. Масса липнет к рукам, не хуже пластилина или воска, оставляет следы, и этот взгляд, полный дум и направленный на пальцы, может означать только одно.       - О нет, подожди, нет, - торопливо проговаривает Чонгук, пока чужой взгляд медленно перемещается на него: - я знаю, о чём ты думаешь, и нет. Нет, не надо. Не делай так.       Но острый розовый язык уже скользит по пальцам, аккуратно и тщательно собирая остатки смеси, в то время как Чонгука раздирают крайне противоречивые эмоции. С одной стороны, это отвратительно, он ненавидит, когда люди облизывают пальцы, перепачканные в чём-то, даже если это что-то очень вкусное. С другой стороны – картина эстетична настолько, что отвести взгляд очень трудно, хочется смотреть на это вечно. И Тэхён, с лёгкостью считывая эмоции по лицу, не прекращает своей мучительно-сладкой пытки. В конце концов, он подносит другую ладонь к губам Чонгука и невинным голосом спрашивает:       - Хочешь попробовать?       Тот почти агрессивно вертит головой, делает шаг назад, всем своим видом показывая, что не собирается этого делать. Даже если смесь поражает обилием аппетитных ароматов. Даже если предлагают. Тэхён не выглядит расстроенным и не парится по этому поводу – берёт и облизывает другую руку сам. Смесь в миске теперь имеет форму снеговика и Чонгук может видеть, как её цвет постепенно меняется с коричневого однотонного на все цвета, что полагаются нормальному среднестатистическому снеговику.       - Так что ты говорил о знании болота?       - Ты сможешь вывести меня отсюда? Проводить до деревни, я имею в виду. Или хотя бы вывести из леса, - это же гениальный план, ну, правда. Если всё сложится так, как надо, то уже завтра днём он наконец-то увидит своих родных. Но всё неожиданно отказывается идти так, как следует, и к этому Чонгук не совсем готов. Где-то процентов на 97, остальное пока в процессе загрузки.       - Нет. – Тэхён моет руки и, опираясь на стол (кстати, уже целый) ладонями, наблюдает за процессами, происходящими со снеговиком.       - Нет? – непонимание в его голосе заходит за все мыслимые и немыслимые пределы. Собственный голос звучит неожиданно обиженно и по-детски наивно, отчего становится немного стыдно. Чонгук спешит реабилитироваться в чужих глазах и переспрашивает уже гораздо увереннее: - нет?       - Нет, - так же легко повторяет хозяин избушки: - мне, правда, жаль, Чонгуки, но я не могу.       Из угла доносится хриплое карканье, большее похоже на смех, и в следующую секунду во рту Юнги оказывается большой кусок сыра. Настолько большой, что ни съесть, ни выплюнуть.       - Вороне где-то Бог послал кусочек сыра… - констатация факта, и не более того. Здесь сразу два плюса: во-первых, Юнги больше не выглядит недовольным, во-вторых, ему ещё долго будет не до них. Тэхёну будет стыдно, но потом и совсем немного.       - Предупреждая твои вопросы: рассказать, почему, не могу. Это большой, огромный такой секрет.       Чонгук, осёкшийся на полуслове, может только вздохнуть. А ведь какой хороший был план. Идеальный. И он выглядит действительно поникшим, раз хозяин избушки подходит к нему вплотную и долго-долго смотрит в глаза, прежде чем крепко обнять. На языке вертится вопрос, к чему это, но пояснение приходит незамедлительно.       - Ты слишком милый. Нельзя так. Я очень люблю всё милое. Будь ты вещью, я запер бы тебя в шкатулке и хранил, как самую главную драгоценность, оставил бы навсегда, - в его глубоких глазах палитра смешанных эмоций, разобрать которые почти невозможно. Золотые искры приобрели особый, мягкий свет, и за те мгновения, что длилась эта встреча взглядов, в голове Чонгука промелькнула крамольная мысль, а так ли сильно его ждут дома. К счастью, она была быстро запихана обратно. Конечно, ждут. Он не может остаться, даже если здесь необыкновенно уютно, красивый и чрезмерно тактильный хозяин, к чьим постоянным прикосновениям он сам не заметил, как начал привыкать.       У него есть любящая мать, замечательный отец, заботливый старший брат. Его ждёт успешное окончание учёбы, переезд в большой город. Вся жизнь чётко распланирована едва ли не по часам, и если бы не блуждающие огни, в ней никогда не было бы Тэхёна. Эту симпатию трудно назвать чем-то серьёзным, но если быть откровенным, то шестое чувство подсказывает Чонгуку, что они могли бы стать отличными друзьями. Скорее всего, даже лучшими. Лучшими друзьями, залипающими друг на друга.       - Ты который раз говоришь, что я милый. Знаешь, это смущает, - и это правда. Пусть и не шибко заметно, но слабый румянец отказывается сходить с его щёк.       Тэхён заливисто смеётся и выпускает из объятий, торжественно обещая, что больше никогда не будет называть его милым.       - А горячим можно?       Чонгук готов сквозь землю провалиться, где-то в углу Юнги умудряется ржать вопреки гигантскому куску сыра в клюве, а Тэхён стоит, улыбается и смотрит своими невозможными глазами.