Сказания блудного пса

Сакуноске всё ещё двадцать шесть, когда в его жизни появляется Накаджима Ацуши. У этого мальчишки никакого представления о реальности, тощее, худосочное тело — наглядная карта пыток, но в глазах — яростное упрямство и неподдельная животрепещущая жажда. Этот мальчик, даже на первый взгляд, кажется не от мира сего. Даже будучи знакомым с такими неординарными людьми, как детективы из Вооружённого агентства, Оде кажется, что мальчишка вызывает какое-то непонятное, давно забытое чувство. Это не похоже на жалость, не похоже на сочувствие, просто что-то весьма болезненное, рвущееся откуда-то глубоко изнутри, из недр памяти и собственной души. Сакуноске не знает, что это. Или не хочет знать. Накаджима Ацуши даже в свои восемнадцать в сущности своей — ребёнок, и Ода очень даже понимает, почему Дазай посредством манипуляций и хитрых неоднозначных ходов всё сводит к тому, чтобы мальчишка вступил в Агентство. Потому что ему идти, в общем-то, больше некуда. А так и тигр оказывается под контролем, и за Накаджимой можно наблюдать с близкого расстояния — только бы руку по локоть не откусил. Наставником (или надсмотрщиком) конечно же назначают Дазая, и по многозначительному взгляду Фукузавы-сана становится понятно, что это ещё один экзамен для взбалмошного (и порой невыносимого) детектива. Ребёнок, присматривающий за ребёнком — это звучит сумасбродно. Ода качает головой. В глазах Накаджимы он видит безысходность.

***

За последние два года Накаджима Ацуши — единственный, кого всерьёз заботит приз от отгадки предыдущего места работы Дазая (и Оды заодно). Смотреть за тем, как на лице мальчишки отражается недоумение, когда он вновь промахивается в своих догадках, — весьма забавно, и ещё забавнее наблюдать, как в его восхитительных глазах зажигается поистине живой интерес. Дазай от души потешается над новичком: не так-то просто угадать, что они работали в мафии. Хотя, конечно, Сакуноске не стал бы делать из этого тайну — да и как сохранить в секрете их предыдущее место работы, если с Фукузавой-саном они встречались давным-давно, ещё до основания агентства, когда Сакуноске был наёмником, а Рампо с помощью своей способности (вернее, экстраординарного ума) раскрыл их в два счёта (Дазаю об этом, конечно же, знать не обязательно, поэтому Ода молчит). Ацуши перебирает все знакомые ему профессии — и возмущается так натурально, когда Дазай вновь говорит своё веское «Нет», что Сакуноске не может сдержать скупой, но мягкой усмешки. Ацуши, конечно же, так и не отгадывает их место работы, и Дазай остаётся при своём банковском счёте, но в какой-то момент Ода замечает — или даже чувствует — до неожиданного странную тревогу. Придавать значения он ей не собирается, ни в коем случае. Но когда Ацуши подходит к нему после обеденного перерыва — когда в офисе ещё пустынно, но вот-вот все должны подойти, — Ода невольно теряется и подбирается: неужели опять придётся извиняться за Дазая и разбираться с последствиями его неусидчивой натуры? Сакуноске ещё не успевает открыть рот, когда Ацуши говорит: — Портовая мафия. — Это не вопрос, не предположение, это — неоспоримая констатация факта. Ода даже не может предположить, откуда Ацуши знает, но ничего не говорит в ответ. В глазах Накаджимы он видит спокойствие.

***

Ребёнок, присматривающий за ребёнком, который спасает ещё одного ребёнка. Ода видит в этом злую иронию. Кёка Изуми не смотрит загнанным кроликом и не смотрит голодной змеёй; в её взгляде отчаянная, безнадёжная пустота. Наверное, это всерьёз отличает её от Накаджимы Ацуши, и уж тем более это отличает её от самого Сакуноске. Ода верит, конечно же верит, что девочку ещё можно спасти — поставить на истинный путь, потому что такие прекрасные цветы могут распуститься лишь на свету, но то тёмное, что взрастили в ней, заставляет Сакуноске вспомнить собственное прошлое. — Она не виновата, — говорит как-то между делом Ацуши, и Сакуноске не может не согласиться: здесь никто не виноват в том, что с ними произошло. Ацуши не выбирал себе полное боли и потерь прошлое, Ода не выбирал потерю семьи в войне и дальнейший путь убийцы, и Кёка тоже не выбирала… Сакуноске чувствует ответственность за них — за тех, кто похож на него как никто, но тревога, страх, что всё может повториться (что всё может обернуться так, как четыре года назад) заставляет его опустить руки. Он не справится. И пусть это тоже дети, тоже потерянные брошенные дети (ком встаёт в горле от одного воспоминания о сиротах), они старше, и они ступают по жизни, почти выбрав собственный путь, и будет ли правильно, если Ода… — Твоя лодка выдержит лишь одного. — Куникиде невозможно прекословить, и Ода, в общем-то, в какой-то мере с ним тоже согласен. Только знает, что лодка Ацуши выдержит не одного, ибо сам Накаджима — спасательный плот. В глазах Накаджимы Ода видит решимость.

***

Это выглядит не то чтобы непривычным, но несколько неожиданным. Ацуши приглашает их всех в недавно открывшуюся раменную недалеко от порта, и Ода, если честно, не совсем понимает, почему соглашается. Нет, конечно проводить время с Накаджимой становится привычно, привычной становится и опека над Кёкой, и даже Дазай кажется не таким несносным, когда они собираются вместе. И всё же именно Ацуши приглашает их в раменную, обещая небольшой сюрприз. В раменной не так уж уютно — места мало, стулья и столы ютятся близко друг к другу, где-то на фоне играет измученный, словно с заевшей пластинки джаз, но Ода чувствует какое-то странное, ностальгическое умиротворение, когда они занимают место за стойкой. Заказ тоже делает Ацуши. На его лице мелькает какая-то загадочная улыбка — как-никак у Дазая научился, но уже через секунду Ода готов простить обоим всё на свете, потому что… — Хозяин, стакан воды! Вы туда что, лаву добавили? — Вопль Дазая наполняет маленький уютный ресторанчик. Острый карри ничуть не уступает фирменному карри дядюшки, и Ода чувствует как не от остроты — от воспоминаний ком становится в горле. — Можно и мне попробовать? — спрашивает Кёка, и когда на её глазах после первой ложки выступают слёзы, Ацуши совсем-совсем тихо, но совершенно-совершенно знакомо смеётся. Ода лишь потом вспомнит этот смех. Но сейчас он видит в глазах Накаджимы оттаявшее, сияющее счастье. И в собственном сердце Ода наконец чувствует спокойствие.