Сказания блудного пса

Здесь другие законы. Здесь другие принципы, другая мораль, другой мир; того, что сверху, давно не существует — растворился в радиоактивном закате, в фонящем мареве атомной войны, — но Коё до сих пор лелеет надежду выбраться отсюда, из пропахшего гнилью и отходами Нижнего Города, подняться на поверхность, воочию наблюдать за восходом кислотного солнца и видеть лазурное небо... Правда, Коё не уверена, что оно лазурное, и в принципе не уверена, что небо называется именно небом, но, быть может, там, наверху, правда лазурное и правда небо. А тут у неё — тьма, заплывшие чернильной слизью и маслом сточные канавы, раскуроченные сети невидимых дорог, и чёрт знает, куда идти, потому что позади щерят пасти мрачные тоннели, а впереди слышен гул голосов, но Озаки даже не уверена, что это люди: здесь, в Нижнем Городе, порой казалось, что ты — единственный выживший, и вокруг — трупы, вполне живые, правда, но всё равно — трупы. Коё страшно. И нет никого, с кем бы она могла поделиться этим страхом (он её сожрёт быстрее, чем она отыщет в бесконечной тьме хоть кого-то). Но впереди маячит блёклый свет — лампы ли или свечи, — и Коё бежит на него, бежит так быстро, что сбивает ноги в кровь, путается в подолах своего кимоно, цепляется рукавами за обрубки электропроводов — и пытается поймать ускользающий свет, когда её ладонь, дрожащую и холодную, вдруг сжимают чьи-то настойчивые пальцы. Цепкие. И отчего-то знакомые. — Ты уснула. — У Акико голос тихий, и говорит она тоже тихо, и улыбка у неё — тихая: такую не разглядишь в призрачном свете огня. Коё смаргивает с ресниц остатки сна, осоловело осматривается вокруг. Нет здесь никакого лазурного неба и кислотного рассвета, и стены всё так же покрыты чернильной слизью, и фонит наверху марево атомной войны — только Акико, вот она, живая и тёплая, и жмутся они плечом к плечу у костра, и переплетают дрожащие пальцы, потому что так, в их ладонях, теплится надежда. — Всё хорошо? — Голос у Акико прокуренный, и несёт от неё не терпкими духами — местного, конечно же, производства, — а машинным маслом, чужой кровью и спиртом. Коё жмётся ей губами в шею, в щёку и дышит, пытается пропитаться этим запахом сама, потому что она, Коё, не от мира сего: ей нет места в Нижнем Городе — но нет мест и там, наверху, и наверху же она никогда и не была, и чёрт знает, лазурное ли там небо, но... — Ты же со мной, — улыбается Озаки. Путается голыми пятками в подоле изношенного кимоно — всё, что у него осталось от прошлого, от бесконечных погонь и от времени, когда в жизни Коё не было Ёсано. Озаки смолкает, сжимает бледные губы. — Я хочу сказать, что... — Я поняла, да. — Акико улыбается. Понимающе, едва заметно, но — с нежной теплотой. Коё не знает этого, но чувствует, и сильнее жмётся плечом к плечу: так надёжнее. Безопаснее. Теплее. И на секунду кажется, что под треск огня их сердца бьются почти в унисон. Им скоро выдвигаться дальше, но Коё не хочет. Ей бы и умирать было не страшно, если рядом будет Акико. — Поспишь ещё? — Она гладит её по голове, осторожно и ласково, и Коё прикрывает глаза, опуская голову на чужие острые колени: спать на них неудобно, но Озаки чувствует себя защищённой — только с Акико она чувствует себя защищённой. — Знаешь, — говорит Коё, и Ёсано нежно вплетает пальцы в её некогда рыжие пряди, — мне снилось небо. — Лазурное? — Лазурное. Акико смеётся, и Коё не нужно лишних слов, чтобы понять невысказанную клятву: когда-нибудь они увидят это небо вместе.