Сказания блудного пса

Тигр голоден. Тигр ненасытен. Он жаждет крови, свежей и тёплой, сладкой-сладкой, чтобы испить её до дна; чтобы вонзить в шею клыки, вгрызться в мягкую плоть и насытиться, наесться вдоволь и унять наконец этот голод. Зверь в теле человека не дремлет — он не может уснуть: ему хочется добраться до мяса, до внутренностей, до костей. Хочется-хочется-хочется, так хочется — и эта жажда сводит с ума. Зверь в теле человека не дремлет. Он ждёт, когда мальчик ослабит хватку, когда потеряет бдительность, даст тигру выбраться наружу, и когда же — о, когда же — позволит добраться до человеческих детёнышей, пробить им тяжёлой лапой грудь и впиться в трепещущее сердце. Им не будет больно. Совсем не будет больно. Они даже глаз не разомкнут: маленькие детёныши всегда спять сладко и крепко, и ничто не должно нарушить их покой. Зверь нетерпелив. Он хочет, хочет, хочет жрать — и чем дольше он ждёт, тем сильнее голод. О, эти маленькие дети, они так вкусно пахнут, и их хочется съесть прямо сейчас. Не-за-мед-ли-тель-но Ацуши, конечно, не позволит. Но полнолуние — время тигра. И он берёт своё сполна. Наутро Ацуши проснётся в своей тёплой постели. Понежится в ласковых утренних лучах, кутаясь в мягкое одеяло, пряча голые пятки, и на руках его не будет следов: тигр чистоплотен, он заботится о своём хозяине — и исчезает вместе с воспоминаниями о голоде, вместе с пятнами крови, вместе с полнолунием, растворяясь в предрассветном мареве. Пусть мальчик думает, что тигр спит. Что больше не опасен. Пусть думает. Пусть не вспоминает о голоде, не вспоминает о приюте, не вспоминает, что зверя в нём больше, чем человека. Он должен верить, что обуздал тигра. Ему не должно быть страшно. Но Ацуши сам чувствует голод. Ощущает его так явственно и остро, что зверь мечется, рвётся с когтями и воем наружу, потому что он хочет — хочет чего-то, непонятного, но желанного — и оно близко, Ацуши это чувствует, тигр в нём это чувствует, и кровь бурлит, и внутри всё сводит от предвкушения: что-то лакомое, аппетитное, так дурманяще пахнущее... Тигр сходит с ума. Это не просто жажда, но что-то сверх того: оно мучает их обоих, всепоглощающее, волнующее — Ацуши делит с тигром эти чувства пополам, потому что и у него кружится голова, и у него дрожат руки и пересыхает в горле, стоит лишь учуять этот запах. Такой близкий. Такой соблазнительный. (Ацуши знает, чей это запах). Дазай рядом, совсем-совсем рядом, и его открытая шея столь пленительна: тигр беснуется — лишь бы вжаться клыками в тонкую кожу, всадить глубже, впиться — но Ацуши не может. Ацуши боится. Это его голод, это его безумие — он не должен потакать ему; но Дазай щурится, смотрит пристально и цепко, спускает бинты с шеи, словно приглашает: давай же, давай, я знаю, чего ты хочешь. Он оказывается ещё ближе, с каждым днём, с каждым часом — словно проверяет Ацуши на выдержку, играет с ним, изводит — и ждёт, когда же тот сорвётся, выпустит голодного свихнувшегося тигра наружу. Ацуши не знает, зачем ему это нужно. Зачем Дазай так близко, и почему он пахнет так пленительно, так возбуждающе, будто нарочно, и провоцирует тоже нарочно, и касается — не гладит, но выводит, подстрекает. Намекает. Это похоже на игру, но ослеплённый жаждой тигр не замечает этого. Зато замечает Ацуши. И принимает условия.