Сказания блудного пса

Их отношения длятся не так уж долго, но Акутагава в принципе не понимает, чем эти их отношения отличаются от того, что было до этого: Хигучи всё так же бегает за ним по пятам, всё так же пытается на себя взять бо́льшую часть хотя бы бумажной работы, всё так же заваривает свой ужасный чай — как бы лечебный, но чёрт знает, что он там лечит, потому что от кашля это варево не помогает ни разу, зато чихать хочется постоянно. Они не ходят на свидания (какие свидания у двух трудоголиков, продавших половину жизни мафии, а вторую — дьяволу?), не меняют своего отношения друг к другу (хотя Гин и говорит, что это неправильно — в конце концов, они уже не просто начальник и подчинённая), не стараются хоть как-то афишировать свою (вроде как романтическую) связь — чего только сплетни Тачихары могли бы стоить... В общем и целом, Акутагава действительно не понимает, чем же отличается у них... вот это вот всё, потому что даже отношениями это назвать не поворачивается язык. Неискушённый в делах амурных — и в принципе не прошаренный во взаимоотношениях между людьми, — Рюноске думает было обратиться к Дазаю за помощью — уж он-то со своим природным обаянием и невероятной харизмой должен знать, что это за «химия» между влюблёнными происходит, но меняет своё решение, когда видит результаты этого обаяния: очередная девушка, сражённая восхищённой речью о красоте двойного суицида, отвешивает горе-семпаю красивую пощёчину и покидает незадачливого донжуана с таким лицом, будто он лишил её чести. В любом случае, обращаться за помощью к Дазаю Рюноске после такого точно не намерен — и потому его выбор падает на бывшего напарника семпая. Чуя Накахара, что и говорить, умеет производить впечатление не только на девушек. Поначалу Акутагаве стыдно идти к начальнику со своей проблемой — в конце-то концов, ему двадцать, а он не то что с девушками ни разу не был — вообще не задумывался об отношениях. А тут дела сердечные, да с кем! — со своей же подчинённой. Но Накахара, в очередной раз наблюдая за стремительным ретированием Рюноске из поля зрения, при следующей встрече ловит его под локоть и уводит на приватный разговор, в ходе которого и выясняются проблемы личного характера у — подумать только! — бесчувственного пса Портовой мафии. Чуя, конечно же, ни разу не смеётся. Хлопает, правда, сочувственно по плечу, но помочь обещает — и даже подключает старшую сестру Коё, которая тут же берётся объяснять все тонкости женской психологии. Акутагава оказывается внимательным и очень послушным учеником. К заслугам Дазая Чуя это, конечно, не приписывает, но Рюноске правда схватывает всё практически на лету — в любом случае, с теоретической частью у него проблем нет, но когда дело доходит до практики, Акутагава осознаёт, что всё ещё хуже, чем он предполагал. «Благодари её», — это первое, что советует Коё неподготовленному к широким жестам Рюноске. Но даже это вроде бы простенькое правило ему выполнять чрезвычайно сложно: в очередной раз, когда Хигучи приносит ему чай, он может только сконфуженно что-то пробурчать себе под нос: голос подводит сразу же, стоит ему открыть рот — и кто бы мог подумать, что такая мелочь окажется такой сложной! Но Акутагава старается, прикладывает все усилия: благодарит за чай и за выполненную работу, благодарит за робкую и неуклюжую помощь, когда Ичиё обрабатывает его (совершенно незначительные) раны, благодарит за разные несущественные мелочи. Хигучи поначалу теряется — это видно по её лицу. Вполне понятно, что она совершенно не привыкла к такому семпаю, но со временем Акутагаве начинает казаться, что Ичиё расцветает: на её губах чаще появляется улыбка, её глаза светятся как-то по-особенному счастливо — и это делает Хигучи такой красивой, что Рюноске невольно теряется. (Ведь это точно не из-за него?..) «Если у тебя нет времени сходить с ней на свидание, прояви заботу здесь». — Накахара делает сложные вещи простыми, и, в общем-то, именно за это Акутагава ему благодарен — ведь это только благодаря наставнику Рюноске начинает замечать, как на самом деле изматывает себя Хигучи: прикрывает тёмные круги под глазами консилером, каждые два-три часа заваривает себе крепкий кофе, иногда начинает дремать даже во время совещания — она кажется такой изнурённой, а оттого — такой хрупкой, что Акутагава чувствует себя полнейшим идиотом: они так долго работают вместе, бок о бок, а он даже не замечал таких явственных подробностей. Простор для заботы оказывается огромен: заварить настойку из цикория или сделать имбирный чай (уж это куда лучше,чем литры кофе); купить плед, чтобы укрывать Хигучи, если она задремлет на рабочем месте; поставить в её кабинете пару-тройку горшков с цветами — в пустом мрачном кабинете их явно не хватало — и многое-многое другое: Рюноске честно не запоминал, что именно делал для Ичиё, но ему действительно _нравилось_ это делать. Самым сложным во всём этом оказался пункт с близостью. «Неужели ты думал, что взял — и перевёл всё в постельную горизонталь? Хигучи, конечно, за тобой и в огонь и в воду, но прояви к чувствам девушки уважение». Уважение проявлять оказалось... приятно. Хигучи как-то по-особенному очаровательно смущалась, стоило только Акутагаве хотя бы на миг коснуться кончиков её пальцев своими: она отводила взгляд в сторону, краснела ярко и контрастно, но никогда не одёргивала руку — иногда даже прижималась плечом к плечу и цеплялась тонкими пальцами за ладонь. Совсем иначе она себя вела, когда Рюноске её приобнимал: замирала, как напуганный кролик, втягивала голову в плечи — и можно было даже ощутить, как мелко дрожало хрупкое тело девушки. Когда же Акутагава впервые её поцеловал — даже не в губы, а так, в щёку чмокнул — Хигучи покраснела столь сильно, словно у неё мигом скакнула температура, и закрыла лицо руками, не могущая унять своего смущения. ...Смущение. Забота. Доверие. Акутагава сам пугался того, на что посмел подписаться. Но наблюдая, как Хигучи расцветает на глазах, как становится счастливее от этих его неуклюжих попыток быть чутким и внимательным, как становится красивее, — Рюноске понимает, что, в общем-то, самому дарить кому-то нежность и любовь на самом деле не так уж и плохо.