Сказания блудного пса

За семьсот лет можно многому научиться, думает Дазай. Например, твёрдой рукой перерезать кому-то глотку. Или обходиться без пищи. Или перевернуть мир вверх тормашками. Но конечно же это всё настолько скучно и глупо, что Дазай лишь сильнее натягивает на изувеченное лицо капюшон и щурится, когда хилый луч солнца ставит не его щеке выжженное клеймо. Сегодня ему двадцать шесть, но эти свои двадцать шесть он празднует шестой раз (по разу на столетие). Сегодня он чувствует голод — хотя, возможно, это единственное, что он вообще чувствует. Сегодня он хочет умереть... Ладно, умереть он хочет каждый день — каждый чёртов день из всех прожитых семисот лет. Мори его увлечений, конечно, не одобряет. Он говорит: «Смотри, нам подчинён весь мир, вампирам подчинён весь мир» — и если есть то, что им не подчиняется и не подчинится никогда, — это лишь собственная смерть. Дазай смотрит, смотрит отчаянно и безнадёжно, смыкая веки, и думает, что к чёрту мир, к чёрту вампиров, к чёрту Мори. Особенно Мори — с его идеалами, многоходовыми стратегиями и прогрессирующей паранойей. «Если бы я был уверен, что ты меня без зазрения совести можешь убить, то не держал тебя так близко», — любит повторять Огай, но Дазай уверен: именно поэтому он его и держит. Но подобную мысль вслух, конечно, не высказывает. А Дазай бы мог. Он бы нашёл способ. Потому что даже если Мори всесилен, у него нет права распоряжаться чужими судьбами. Ни судьбой Дазая. Ни судьбой Анго. Ни судьбой Одасаку. Особенно судьбой Одасаку. И, быть может, если и есть то, что вампирам не подчиняется и не подчиниться никогда, — это, пожалуй, собственная жизнь — потому что способ убить себя Дазай найдёт, но смысла жить — ни тогда, ни теперь, ни в промежутке, — нет. Он бы и сейчас рад сбросить плащ, встать под тусклое румынское солнце (чёрт возьми, сколько тысяч дней они уже здесь провели?) и отдаться во власть мучительной смерти, но вновь поправляет капюшон и, огибая городишко по окраине леса, направляется к старому забытому кладбищу. Праздновать день рождения среди фамильных склепов и покосившихся надгробий кажется Дазаю совершенно паршивой идеей, но вообще-то он празднует не день рождения. Вообще-то сегодня помимо прочего — день смерти Одасаку. И Дазай чувствует себя как никогда паршиво, наливая в запыленный грязный стакан кем-то оставленное вино и рассматривая стёршиеся со временем буквы на плите. «Бродячий пёс». Оборотень, отказавшийся от войны с вампирами. Изгнанный. Преданный. И всё равно — безупречный. — За тебя, Одасаку. — Дазай улыбается и поднимает стакан. (Сегодня ему жаль, что вместо вина он пьёт не яд.)