Сказания блудного пса

Ацуши не-вы-но-сим. Он слишком близко, он слишком яркий, он слишком громкий, и эти его «Дазай-сан» — как разряд тока под кожу. Это звучит так волнительно, так сладко, этим его мягким, ещё ломающимся голосом, что Дазай сводит колени, надеясь унять возбуждение, и сжимает пальцами карандаш с такой силой, что тот ломается. Ацуши не-вы-но-сим. Таких надо запирать в подвалах, сажать на цепь, прятать от посторонних глаз. Таких надо любить долго и мучительно, шептать о своей всепоглощающей любви горячо и страстно и сжимать, подчинять, трогать гибкое тело до тех пор, пока каждый миллиметр кожи не будет изучен. Дазай готов убить всех и каждого, кто лишь косо посмотрит на этого мальчишку. У них нет права видеть этот свет. Нет права видеть его улыбки, касаться его (даже по-дружески — чёрт возьми, Танизаки, убери руки!), нет права быть рядом. Это ненормально-ненормально-ненормально, но Дазай всё-таки не даёт приблизиться к Накаджиме — при любой возможности оказывается рядом, уводит, оттаскивает, заставляет обратить на себя внимание. Ацуши — это чёртово наваждение. Таких либо ломают до основания, либо возносят. И Дазай не знает, чего хочет больше. Болезненное влечение к этому мальчишке не даёт думать здраво. И каждый раз, когда Накаджима оказывается ближе положенного, когда касается кончиками пальцев его ладони, когда смотрит обеспокоенно и взволновано, Дазаю кажется, что у него сорвёт тормоза — но он лишь закусывает щёку изнутри, лишь сжимает кулаки, лишь... представляет, чёрт возьми, как Ацуши будет плавиться в его руках, будет стенать и умолять — и это кажется такой сладкой и (пока) недостижимой мечтой, что Осаму нервно вздрагивает. (Возносить этого мальчишку после грехопадения — вот чего он хочет). И пусть Ацуши пока не догадывается. Пусть улыбается. Пусть. В конце концов, кто сказал, что у Дазая не осталось связей с мафией? Так что посадить на цепь этого тигра будет не так уж и сложно.