Осколки

В комнате ужасно пахло перегаром, табаком и красками с ацетонам. В углах валялись бутылки, заполненные под завязку пепельницы, грязные бокалы и тарелки. По остальному периметру почти в равной степени были разбросаны различные художественные принадлежности, листы с эскизами, цветастые от пятен краски тряпки. — Ты хаотичен во всём, не так ли? — Вошедший гость выглядел чуждо чистым и опрятным для такого помещения: дорогой костюм и часы являлись куда большим цветным пятном, чем те, что красовались на картинах, прислонившихся к стенам и стоящих в мольбертах. — Ден, а ты всё так же бестактен, — отвлеченный от работы художник испытывал настоящее недовольство — в этом мире его злили только две вещи: бестактность и чужая гордыня. Денис сочетал в себе оба эти качества и проносил в жизнь Лёши одни лишь проблемы: это парень уяснил ещё со дня их знакомства. — Я пришёл сделать заказ на портрет, — Ден бесцеремонно закурил, провёл по своим волосам, словно в чём-то сомневаясь. — Но? — Лёша вытирал пальцы от краски — всё же непринятие кистей имело ряд минусов, однако блондин находил в этом действии порой что-то символичное — считай, уже целая традиция. — Это для моей жены, — обычно искрящийся от уверенности голос Дениса звучал как-то глухо, волнительно. — Из моих знакомых ты самый лучший портретист. — Однако ты же не хочешь сказать, что со всего курса ты выбрал меня именно по этой причине? — Леша следил за пеплом, падающим с сигареты, аккуратно зажатой меж пальцев шатена — серые пятна как серый снег будоражили в художнике невероятную тоску и столь же сильную тревогу. — Я люблю то, как ты изображаешь людей на картинах, — сигарета была уже между губами, глубокий вдох — и серая дымка окутала комнату. — Словно ты видишь всё совершенно по-другому. И порой удивительно точно. — Хм, звучит убедительно, — кинув на недоделанную картину взгляд, прикинув все варианты, блондин произнёс твердое «да». — Будет тебе портрет. Можешь даже не звать её в это злачное место и дать мне фотографию — три дня и сможешь забирать. Денис, словно знавший, что всё так и будет, протянул фотографию. Лёша окинул девушку скучающим взглядом и произнёс сумму за портрет. — Как закончишь, так и получишь. Художник спорить не стал — Дену на удивление он доверял.

***

Это случилось в тот же день, как Лёша отдал картину. Ворвавшийся в его обитель хаоса, пьяного угара и сигаретного дыма тайфун в лице жены нерадивого друга казался чем-то совершенно абсурдным. Бредовым сном. Но девушка, разгоряченная, шумно дышащая, словно вот-вот её разорвёт от ярости, ворвалась, дрожа губами, будто старательно пытаясь не кричать, не орать, не метать. В руке у гостьи была картина. — Ты художник? — Ядовито-яростно выпалила девушка, обжигая каждой буквой. В зеленых глазах плескалась непонятная, чуждая Лёше ярость — дикая, первозданная, поглощающая полностью и способная выпотрошить своими когтистыми лапами. — Да, я, а вы? — Небрежно бросил блондин, словно мог забыть того, на кого угробил три дня и три ночи своей жизни. — А я то, что вы так похабно извратили на этом, — девушка выбросила картину прямо под ноги художнику. Гостья выглядела воинственно и прекрасно — это первое, что подметил Лёша. А ещё то, как ей совершенно не шли выбранные им для антуража в работе лилии, сирень и пастельные цвета. Перед ним престала настоящая валькирия — истинная неумолимая воительница, что раскусила бы его и не заметила. Перед ним красота буйной, хаотичной неподвластной энергии, которую никогда и никому не подчинить — уже чудо, что на пальце её красовалось кольцо, знак верности, преданности, почти цепь от ошейника. — Вы станете моей музой? — Не подумав, Лёша предложил девушке. — Что, блять? Тело парня словно зажило своей жизнью: пальцы сам сделали пару мазков на холсте. Он чувствовал вдохновение, которое уже давно не мог испытать. В мире перестало существовать всё, кроме горящих, пылающих, пожирающих и обгладывающих его зеленых глаз. Исчезли все звуки — остался её яростный, наполненный кислотой и пламенем голос. Он, опьяненный этим странным чувством, просто двигал по холсту — бесцельно, хаотично, повинуясь внутреннему кричащему «я», готовому идти в бой за валькирией, готовому воспевать её вечно. В е ч н о

***

Он очнулся, когда его уже тормошила сестра. — Ты художнячал, пока не отрубился — она выглядела взволнованной. Красные губы дрожали. Нет, она вся чуть дрожала. Крестик на чокере призывно блестел — Лёша попросил у Бога прощения — порой он так делал, не понимая даже правда искал спасения или просто хватался за эти слова как за спасательный круг. Ногти с красивым маникюром отбивали ритм — точно волновалась. — Даня приходил — извинялся за свою пассию. — Сестра улыбнулась. — Знаешь, когда ты неожиданно начал возюкать по холсту, она ещё долго пыталась до тебя достучаться. Кричала, тормошила твоё полное вдохновения тела, угрожала, что сломает тебе все пальцы и даже уже взяла твою руку. Лёша ничего не помнил — в нём до сих пор кипела кровь и руки неумолимо тянулись к холсту. Он уже и не помнил, когда с таким упоением работал, совершенно без идейно, повинуясь наитию, а не обыденному желанию нормально поесть и заплатить за квартиру, не обременяя сестру. Ему давно хотелось на всех псевдо деловых визитках зачеркнуть «художник» и подписать «за ваши деньги любой каприз». — Надеюсь, эта хитрая, наглая морда не требовала вернуть деньги? — Неа, он даже забрал картину. Сестра встала — чересчур короткая ярко-розовая юбка слишком высоко приподнялась, оголяя белоснежную кожу с парой синяков, и даже высоко надетые милые чулки с кошачьими мордочками не скрыли их. Лёша скользнул по ним беглым взглядом, боясь спросить откуда и услышать увертливый, пустой ответ. Между ними стена, выстроенная годами его безработицы, пьянства и безразличия. Между ними колкое невысказанное им «это всё ради тебя, ради твоего безоблачного чертового будущего». — Твои… Он застыл, не понимая ещё одну вещь — как давно вход в её личную жизнь для него встал под запретом? — Лёш, не волнуйся, — и в этом слове прозвучало всё: от «только не строй из себя заботливого старшего брата» до «в этом нет ничего такого, я в порядке, правда». «Всё хорошо», «я в порядке», «не стоит переживать /волноваться/беспокоиться» — самые лживые фразы из всех, коими обычно отгораживаются от ненужной заботы или любопытных глаз и ушей. Фраз, что ловко и тонко ставят на место, будто дворовую шавку. Фраз обманно дружелюбных, словно должных напомнить вам «мы еще близки, нет проблем в моей жизни», пока дрожат губы и всё сводит тугим узлом внутри. Фраз-самообманок, ложащихся на огромные, кровоточащие раны маленьким пластырем. — Ладно, раз с тобой всё прекрасно, то я пошла на работу, — у самого выхода девушка обернулась, — в следующий раз выбирай более спокойных клиентов. А лучше не связывайся с Деном, от него у т. — Тебя одни проблемы. Да, мамочка, я буду аккуратен. Сестра никак не отреагировала на колкость, пожелала удачи и вышла.

***

Денис — это проблема. Ходячая, разрывающаяся как граната на осколки проблема. Лёша это понял ещё в десять лет, когда при первой встрече шатен нечаянно упал на него, разбив ему нос. Те красные капли, что были ярче любой краски, застыли перед его глазами навсегда — это теперь цвет Дениса. Это теперь то, что упрямой, настойчивой и грешно правдивой ассоциацией встало напротив имени «друга», вычеркнув иные регалии, чины, прозвища, будущий моменты — остался лишь ярко красный. Пять патронов, ты прокрутил барабан, досчитал до десяти и метко стрельнул в цель, — оказалось, убивать не труднее, чем подбирать цвета для очередного мазка. Денис — это проблема, тянущая его на дно. Но Лёша никогда и ни за что не скажет это ему в лицо. У твоего Дьявола волосы цвета коры младого дерева и улыбка «приятного молодого человека». Разве не смешно, что ещё пять лет назад вы сидели бок о бок в университете, писали спешно под диктовку теорию композиции цвета и прочую подобную лабуду? Ещё пять лет назад вы курили за углом и мечтали о славе великих художников. Ещё пять лет назад делили всё, что могли, начиная от бутылки виски и заканчивая очередной непутевой дурочкой с факультета журналистики. Лёша крутил бесцельно в руках патрон. Пистолет в руках — мысли вон. Не к чему такому же почти металлическому, безвольному орудию убийства жалость, мнение и оправдания — помни, это ради их безоблачного будущего, в котором нет всего этого дерьма. В поле зрения очередная жертва– раз, и на землю упало тело. Ни сомнения, ни мысли, ни дрожащих рук. Девятнадцать лет — его руки в крови тянулись к чужому лицу. — Ты ведь знал, этот день обязательно настанет. И соленные слезы застыли, как те ебучие капли — разве это не странно, что он стоял, сдерживая их, глядя на гробы и моля бога не в шутку о том, чтобы всё обернулось кошмаром нелепым и лживым. Но этот день настал [скоропостижно], отвесил подзатыльник и кинул во взрослую, гадкую жизнь. Мягкая поступь. Размеренное, тихое дыхание. Пугающее спокойствие. — Я всё, — по-детски наивно сказал шатен прямо на ухо. Словно не на поле боя. Словно руки его не держали увесистый, блестящий нож. — Я тоже, — голос Лёши совсем тихий. В руках пистолет — мысли вон. — Пошли, есть ещё дела. У его Дьявола не оскал, а солнечная улыбка. У его Дьявола совсем безобидно выражения лица и не намека на огромные рога. У его Дьявола в женах настоящая валькирия.

***

Лёша не понимал, как это произошло. Но каждая картина, каждая работа неумолимо возвращалась к её образу — огненному, бурлящему и горящему. Он не мог себя контролировать — тело жило своей жизнью, а разум за ним не поспевал. Даже колкое «ты же понимаешь нам это барахло уже некуда ставить, а кто купить такое количество чужих портретов?» сестры не помогало. Он обезумел. Он заразился от неё смелостью — каждый мазок не мучительный выбор, а бойкий удар шпагой; не сомнение, чувствующееся горечью на языке, а победоносный выстрел из ружья с привкусом железа и пороха; не долгое размышление, подкрепленное накопленными знаниями и лекциями института, а кричащее, говорящее жадной, прожорливой животиной «моё». Сошёл с ума. Подхватил никому неизвестный вирус. Тронулся. Развёл слишком большое количество тараканов в своей голове. Лишился рассудка. Потерялся для общества как здравомыслящий, адекватный, взрослый человек, став безумцем, шепчущим мантры неведомым богам, прося милости и благословения. Только своего бога он видел. Не-е-е-т, валькирию. Воительницу, которой не нужны ни доспехи, ни оружие, ни боевой конь, чтобы разбить своего врага. Ей нужно лишь его увидеть — дальше она разорвет его голыми руками, порвёт своими зубами, обнажив животные клыки, рыча неистово дикой волчицей, брызжа слюной, наплевав на человеческие законы и насмехаясь над ними своим чужим грохочущим, вовсе не звонким смехом. Поэтому, когда Денис пришел, блондин не искал оправданий, не придумывал ничего, просто пожал плечами, будто в этом нет ничего приступного. Ден лишь присвистнул, прокомментировал некоторые работы, спросил о примечательных деталях, бросающихся в глаза, и похвалил за трудолюбие. — Не ревнуешь? — Тебя или её? — Денис смеялся, аккуратно прикасаясь к только законченной картине. — Она, конечно, красавица, но очень избирательная и верная. А ты не подонок. -То есть ею не поделишься, — Лёша шутил. Пытался «не подонок» перечеркнуть ядовитой и колкой недошуткой. — Прости, но тут выбирает она. Алексей согласился — валькирия не даст тебе выбора, она сама уже всё решила и не отступит. — Картины хоть купишь? — Сигаретный дым взмыл вверх. Похоже, сестра открыла окно, пока он был занят очередной картиной с его музой. — Вон ту, где она в огне держит меч — уж больно на неё похоже. Лёша мысленно согласился. Пламя, сталь и её зеленые, пронзительные глаза.

***

На самом деле он не думал, что когда-нибудь увидит её снова. Ему казалось, что образ и остаточные эмоции — это всё, что дал ему Бог, словно в насмешку, заставляя гадать: наваждение или реальность. А она появилась, застыла на пороге кабинета Дениса, уставилась на блондина, будто готовая обнажить свои клыки и когти, прицеливаясь уже для удара. — Да, и ещё я хотел бы, чтобы ты сделал это, — красная папка легла на стол, словно никто и не вошёл, потревожив их. — Дорогая, что-то случилось? — Ничего, просто хотела сделать это, — не стесняясь Лёши, валькирия поцеловала шатена. Блондину, не смотря на богатую личную жизнь, стало стыдно и невыносимо жарко. — Теперь всё, я могу спокойно прожить этот день.

***

Губы. Её губы — на стенах, полотнах, в мыслях. Он не мог остановиться. Не мог даже понять, с чего он решил, что это её губы. Только раз за разом выводил такие уже знакомые, родные и волевые изгибы. Будто так он мог коснуться их по-настоящему. Будто не терзал себя фантомными чувствами. Будто не походил на глупого влюбленного подростка или [что ближе к правде] на полоумного, фанатически преданного маньяка. Мазок за мазком — вверх-вниз, в сторону, влево, вверх-вниз и по кругу — а потом коснуться своими губами двух ярких пятен, думая, что это приблизит хоть на шаг к ней, к её недоступности. Денис — это ходячая проблема, красное пятно, выевшее в нём дыру и заполнившее зеленым пламенем. И Лёша мог лишь проклинать, проклинать, проклинать, проклинать, проклинать, проклинатьпроклинатьпроклинатьпроклинатьпроклинать. У твоего Дьявола блестело золотое кольцо на пальце и настоящим пламенем горели глаза; у твоего Дьявола нисколько не девичья ладная фигура; у твоего Дьявола волевое, сильное лицо ни матери, ни жены, ни хранительницы очага — валькирии.