Вверх по лестнице, ведущей вниз

12. 13 марта. Разве на обиженных обижаются?       Яким ворчал, собирая со стола посуду. Вернувшись из трактира, где по вечеру с друзьями разделил чуток горькой, слуга обнаружил своего барина в волнующем положении… юноша нашёлся в гостиной — и славно, что быстро нашёлся, хотя он и не часто терялся, но его состояние заставило Якима засерчать и на него, и на себя. Не уследил!       Барин его, стоя перед разрывающимся пламенем камина, упивался вином низкого сорта, прямо из горла, словно упитóй какой-то. Он вновь сжигал свои книги; перед камином лежала невысокая стопка книжонок оставшегося тиража, а в лоне камина истлевали страницы. Разве можно так падать в девятнадцать-то лет?       Николай и сейчас продолжал и пить, и жечь, вот только более усмирéннее, без слёз и тягостных вздохов после глоткá. — Тратитесь, чтобы книжки напечатать, а следом — тратитесь, чтобы убить творение своё. Только вот, тратитесь Вы не деньгами, а душой — куски отрываете собственными руками и нате, кри́тички милейшие, на блюдечке! и только рады!.. — с отчаянием Яким кидает ложку на стол, и та, безрадостно позвякивая, скачет на другой край. Уже спокойнее: — А потом плачете, как баба. Слуга, повернувшись, в упор посмотрел на профиль сидящего у камина. Рука юноши не выпускала бутыль. — Вы, барин, либо пиши́те, либо не пиши́те вовсе. Вы же как мать дитё своё убиваете. Чуете? Николай чуть поворачивает к нему голову, и чёрт разберёт, на каком языке возможно прочесть, что у него в глазах. — Яким, — голос после долгого молчания и слёз осунулся, — я тебя крымским татарам продам. Они таким, как ты, язык отрезают. А позже выкуплю, только уже без языка. Нужно бы обидеться, да и не выходит. Разве на обиженных обижаются? Юноша отвернулся обратно. — Чуете-чуете.. Так, я считаю, коли дитё своё убиваешь, лучше и не рожать его вовсе. Верно?.. — Яким, выйди. Слова звучат хлёстко, и слуга, покривившись, выходит. Дверь хлопает, и писатель срывается с кресла на ноги, и получается это так резко, что из горлышка бутылки чуть выплёскивается питьё. Николай хватает со стопки очередной экземпляр и кидает в камин, поднимая искры и пыль пепла. С громким стуком отставляет бутыль на стол под рукой, тут же хватаясь ещё за книгу. Открывает её, ненавистно выдирая клочья страниц. Рвёт бумагу, стонет через сомкнутые зубы и вспоминает Романа. "Чёртов немец, если бы не он, не случилось бы этого позора! Дёрнул печататься, словно лукавый, словно бесёнок какой, и пропал с концами. Ну, ровно проклятье!" Отбрасывает чуть не пустой корешок книги в огонь, точно что-то пакостное, и, жмуря глаза, обхватил голову руками, пятясь назад. Таким состоянием Николай застан врасплох: ему страшно. Голова кружится, и юноша оседает в кресло. Он явно выпил недостаточно, чтобы чувствовать себя так скверно. Тяжело дышать даже ртом. Перед стиснутыми веками глаз возникают очертания тумана, полной луны в ночном небе, грязной дороги. Эта дорога узкая — на одну среднюю бричку, а следом — два сколоченных из досок указателя: Полтава и Миргород. Юношу нещадно бьёт лихорадка, когда в сознании рождаются новые очертания — линии лошадиного черепа, что был абсолютно без плоти и с зияющей тьмой в пустых глазницах. Когда видения исчерпали себя, Николай Гоголь обессиленно замер в том же кресле - либо заснул, либо потерял сознание.