воины вереска

hollywood undead — take me home -- Затерянный в Техасе Абилин уже третий месяц служит Тору прибежищем — потому что называть это домом не поворачивается язык. Город, удалённый от береговой черты, Одинсону противен до тошноты: душная жара пыльным покрывалом укрывает плечи, и без того светлые его волосы выгорают до белизны, а по коже растекается бронзовый загар — но солнце для Тора не компенсация и не сахарный пряник, за которым он сюда приехал. Это всего лишь побочный эффект, от которого ни горячо ни холодно. Тор щурится, когда ветер бросает ему в лицо горсть сухой пыли, и до щемящей тоски в груди вспоминает соль на собственной коже от холодного северного моря. Ему здесь тошно — но от своих слов отказываться не привык. Отец знает, потому — молчит. Ни от него, ни от брата — ни весточки. Тор не смотрит новости. Быть честным — ему страшно услышать что-то, для его ушей не предназначенное. За три невыносимо долгих месяца отболеть — не успело. Успело перейти в ранг отчаянного желания увидеть, услышать, сделать хоть что-нибудь, лишь бы не чувствовать щемящую тоску. Но Тор всегда был сильным — и всегда был сильнее своих желаний. Он не звонит и не пишет, порой лишь отвечает сухо на сообщения Роджерса, который до тошноты интеллигентен и границы дозволенного никогда не переходит. Стив чертовски хорош в этом «small talk», а Одинсону за такое хочется врезать ему по челюсти, и в такие моменты он рад, что находится от них так далеко. …Тор возвращается домой измученный — строительство не самая лёгкая доля, но жаловаться он не привык. Джейн выглядывает из крохотной кухоньки, пока на плите что-то жарится: по квартире расплывается чудесный аромат, и у Одинсона рефлекторно начинает выделяться слюна. — Ты опять не обедал? — с укором спрашивает девушка, подходя ближе. У неё глаза карие, добрые, но Тор уже которую неделю ловит себя на мысли, что хотел бы увидеть совершенно другой взгляд — насмешливый, холодный, который роднее всего на свете. Одинсон держит в голове одну простую вещь: только потеряв, начинаешь ценить, но от такого расклада тошнит, и он прикрывает глаза устало, кивает в ответ. Фостер укоризненно вздыхает, но ничего больше не говорит. Они съехались полтора месяца назад, но конфетно-букетного периода в период разлома у них не было — да и у кого сейчас был? Джейн — учёный, работает в местном университете и очень хочет покончить с разломом. Тор строит новые дома, берётся за любую халтуру, лишь бы появляться в стенах этой квартиры поменьше. Ему здесь плохо, и он знает, что Джейн это понимает. Тор стягивает с плеч куртку, разминает ноющее плечо — последний дрифт всё ещё отзывается болью и воспоминаниями, снится не то в кошмарах, не то просто во снах. Одинсон минует кухню и идёт сразу в ванну, сидит на бортике, пока она не наберётся до половины, и забирается. Мышцы чуть дрожат, а потом всё же расслабляются — Тор откидывает голову назад, набрякшие пряди волос липнут к шее. Над водой стелется пар, и Одинсон выдыхает, прикрывая глаза. Это не море, это даже близко не та бескрайняя, стелющаяся до горизонта гладь, но это что-то отдалённо похожее. Настолько же далеко, как Абилин от норвежских берегов. Одинсон сползает по эмалированной поверхности, задерживает дыхание и ныряет, открывая глаза уже под водой. Он смотрит на потолок, подёрнутый рябью, и, на удивление, в голове нет ни одной мысли о смерти. Тор не ищет ухода от проблемы, он зачастую ею становится — но сейчас понимает, что вернуться вопреки всему хочется чертовски. Что увидеть брата необходимо до ломоты в костях — и что едва ли в ближайшее время его желания сбудутся. Тор закрывает глаза, выпускает последние пузыри воздуха и выныривает — светлые волосы облепляют голову покрывалом. Одинсон оттягивает прядь потемневших льняных волос от лица, разглядывает долго, а потом понимает, что ему это всё надоело. Надоела боль в груди, тянущее ощущение под рёбрами, ком в горле по ночам. Он садится, тянется к ножницам в тумбочке — огромным, и откуда взялись здесь только? — и безжалостно отрезает первую прядь в паре сантиметров, отрешённо глядя на то, как волосы кручёным локоном падают в воду и рассыпаются. Тор продолжает до тех пор, пока не чувствует непривычную лёгкость, — на голове теперь короткий неаккуратный ёжик, сантиметра два-три, не больше. Одинсон чувствует, как камень в груди сменяется пустотой, нервно облизывает губы и чувствует на языке соль. Почти как море. Тор лежит в ванной до тех пор, пока вода не остывает, — и даже тогда не хочет вставать. Улыбаться Джейн уже никаких сил. Делать вид, что он в этих отношениях заинтересован, — тоже. Одинсон собирает волосы в пакет, а после просит Фостер добрить затылок и виски машинкой, увести волосы в ноль. Джейн смотрит на Тора удивлённо, но потом улыбается мягко — и так нежно, что ему становится стыдно. Пока она жужжит машинкой для стрижки волос и придерживает его голову пальцами, Одинсон снова закрывает глаза и старается не думать, почему в ванной, полной пресной воды, на своих губах он почувствовал соль. Звонить брату Тор не собирается. -- Тор щурится на закат и приставляет ладонь козырьком ко лбу. Сумбурный пятничный день подходит к концу медленно, вязкой патокой заливая весь город, жители которого и без того похожи на сонных осенних мух. Одинсон спускается с верхних этажей на строительном лифте и игнорирует ленивую болтовню «коллег». Он только смотрит сквозь сетчатую стену на солнце, заваливающееся за горизонт, и впервые за долгое время чувствует, как на душе становится спокойно. Не то пресловутое затишье перед бурей, а самый что ни на есть подлинный штиль, когда море настолько покойно, что в ночной его глади отражается даже самая далёкая и тусклая звезда. — …а вчера вот буквально знаете, что произошло? «Будапешт» разворотили до основания практически, — выдаёт последние сплетни один из «коллег», и Тор невольно прислушивается. — Конечно, такие твари из разлома полезли! — вторит ему другой. — Категория третья, наверное. Глядишь, и четвёртая попрёт. Стену жизни строят, да только это чушь собачья, — мужчина отмахивается. — Скоро все эти безумцы с Таймс-Сквер окажутся правы — апокалипсис и правда грянет. Лифт скрипит, останавливаясь вровень с землей, и рабочие выходят, пока Тор пытается справиться с заторможенностью. Он вспоминает тех бедолаг с табличками «покайтесь, ибо грядёт» и сейчас сам готов быть по ту сторону баррикад, потому что оставаться в стороне оказывается непосильной задачей. Даже вот так слыть сумасшедшим куда лучше, чем порой ловить на себе взгляды узнавания, удивления, а следом — недоумения. Тор не знает, как в СМИ оправдали его исчезновение с радаров и то, что брат его ходит теперь в связке с Романофф. Он всё ещё не читает новости. Только Стив стал выходить за рамки и писать — понемногу, порциями, стараясь не сломать его окончательно. За это Тор был ему благодарен. Он ведь мог бы быть сейчас там, спасать людей, а не строить никому не нужные дома: мертвецам едва ли необходимы пентхаусы. Одинсон бросает взгляд на исчезнувшее солнце, но еще тлеющее углями небо, и понимает, что на попятную не пойдёт. Не в его характере отказываться от собственных слов, сдаваться, принимать поражение. Слишком гордый. Тор думает, что мог бы вернуться, если бы брат его попросил. Он садится в свой потёртый и пыльный — как и всё кругом — пикап, купленный ещё с первой зарплаты. Старый, с «чихающим» двигателем, выцветшего бирюзового цвета, с ржавчиной вдоль стыков и на капоте. Тор сжимает руль до белеющих костяшек кулаков и выдыхает медленно, считает от одного до десяти, но нихрена не успокаивается. — Эй, Одинсон! — в приоткрытом окне появляется лицо одного из его «коллег». — Сегодня пятница, не хочешь сходить в бар? Неделька была так себе, — мужчина усмехается, а Тор не может найти в себе сил улыбнуться в ответ. У этого «коллеги» из перспектив дальнейших — вечера с ненавистной женой, на которую он будет кричать при любом удобном случае, пара спиногрызов, дом в кредит, машина в кредит и пивное пузо авансом. С такими людьми Одинсон общаться не привык, его баснословная доброта на таких распространяется с трудом. Тору так хочется вернуться к людям образованным, что он замечает себя за чтением Хокинга в этот же самый вечер, когда отказывает «коллеге» с белозубой и дружелюбной улыбкой. Одинсон знает, от кого он понахватался такого лицемерия и умения лгать в лицо — от Локи. Когда он каждый божий день находился с ним рядом, плечом к плечу, необходимости в этом не было — какой смысл пытаться врать, если брат сделает это в разы лучше? Они дополняли друг друга, подстраховывали, и сейчас Одинсон чувствовал себя чёртовым астронавтом в открытом космосе, висящим рядом с кораблём. Красиво, величественно — только чертовски, мать его, холодно. И до якоря, который бы его заземлил, тысяча-другая километров и непреодолимая стена отчуждения. Тор засыпает на середине книги, и Джейн укрывает его пледом, но не беспокоит. Фостер любит его безоглядно, и ей порой кажется, что и ответа ей не нужно. С ним надёжно — а разве не это важно в разваливающемся мире?