воины вереска

nickelback — lullaby -- Когда Одинсон-старший уезжает, Локи впервые за долгое время осознаёт, насколько же в шаттердоме тихо. Старк не разбавляет атмосферу своими шутками до приемлемого уровня, Роджерс и вовсе чаще молчалив, способен только толкать патриотические речи да вполголоса разговаривать с Барнсом, из которого и подавно клещами слов не вытянешь. Он всегда думал, что в пустой болтовне не нуждается, всегда терпел — а сейчас испытывал такую мучительную и разрушительную тоску, что плохо становилось и окружающим. Локи превратился в озлобленного, ощерившегося пса, который бросался на каждого вздумавшего завести с ним разговор. Он бросался колкостями, не слишком заботясь о чувствах окружающих, — и терпеть с натяжкой его могла только Романофф, по половине дня пропадавшая в медотсеке у постели Бартона. Клинт восстанавливался, и его возвращение в строй становится лишь вопросом времени. Локи чувствует, что несмотря на отъезд брата, ему самому хочется вернуться. Проблема в том, что это парадокс, возвращаться ему некуда, он уже в этой пародии на дом. Он заперт здесь, словно в клетке, наводит беспорядок в собственной камере и чужой голове и чувствует, как сходит с ума. Мир плывёт, растекается яркими красками, и младший Одинсон смотрит на всё отстранённо, будто бы со стороны. Локи по мелочи ломает чужое оборудование, прячет бумаги Старка, дразнит Беннера — и делает это все с таким отчаянием, словно он бессмертный. На деле — он не верит, что способен ещё чувствовать хоть что-нибудь, потому и играет с судьбой в поддавки. — Локи! — голос Старка звенит, эхом отражается от стен, его терпения не хватает даже на привычные колкости — он в ярости. Одинсон прикрывает веки от удовольствия и расплывается в улыбке, выходя из ниши в коридоре. Он стоит уверенно, скрестив руки на груди и глядя на Энтони сверху вниз. Старк в ярости — но на дне чужих зрачков Локи видит жалость. Для младшего Одинсона это точно красная тряпка для быка, и счёт от одного до десяти ему не помогает. — Это твоих рук дело было? — мужчина трясёт в воздухе листами с чертежами, на которых отпечатался с десяток кругов от чая — такие следы остаются, если на бумагу кружку мокрую поставить. — Нет, ты что, — вздыхает Локи в лучших традициях Станиславского. — У меня пять пальцев, а здесь круги какие-то. Тони вскипает. Не так — совсем не так — как Тор. — Если ты думаешь, что тебя не тронут только лишь потому, что ты пилот, ты глубоко заблуждаешься, — взгляд Старка темнеет до черноты. — Ты переходишь черту. — Какую? — Локи скидывает маску улыбчивого лжеца, превращаясь в куда более пугающего человека. Взгляд превращается в острый, холодный, черты лица заостряются. Он закладывает руки за спину и чуть подаётся вперёд, смотрит неотрывно, прожигающе. — Какую черту я переступаю, Старк? Черту мелового круга, который вы начертили вокруг меня? — шипит Локи. — Скорее, вокруг себя, — Тони не поддаётся так просто, лишь сам успокаивается и суровеет. — Твои выходки ставят под угрозу всю программу егерей. Локи глухо смеётся, отстраняясь. — Я польщён. — Это отнюдь не похвала, — качает головой Старк и устало прикрывает глаза. Одинсон снова смеётся — почти истерически, нервно, чувствуя, как внутри что-то ломается, хотя, казалось бы, куда уж дальше? — Ты в порядке? — спрашивает Энтони взволнованно, и Локи одёргивает себя — пока ещё он на это способен. — Разумеется, Старк. Просто вещи, которые ты говоришь, безумны, — на лице Одинсона снова безупречная ухмылка. — Не разбрасывай больше свои чертежи, и ничего с ними не случится. Он разворачивается и удаляется прочь, ускоряясь лишь за поворотом, а потом едва ли не бежит к себе в комнату, которая стала ещё больше похожа на тюрьму. Локи захлопывает дверь остервенело, сжимает дрожащие руки в кулаки и сползает по стене на пол, чувствуя, как в горле клекочет смех. Неправильный, изломанный, очень ему сейчас подходящий. Он ходит на чужом егере, порой натыкаясь на изломанного «Ёрмунганда» в ангаре и провожая его долгим взглядом. Старк видел, сколько в том взгляде тоски. Такое только слепой мог не заметить. Их с братом егерь потихоньку восстанавливают, Бартон понемногу выздоравливает, и Локи впервые за долгую свою жизнь не может понять, что будет дальше. Он даже доставал из дальних своих уголков шкафа руны из кости и раскидывал — да только все они выпадали рисунком вниз, не желая открывать завесу тайны и позволить ему заглянуть в будущее хоть немного. Под подушкой Одинсона лежит фотография — та самая, которая была в разбитой им рамке. Он не смог позволить себе выкинуть её прочь, равно как и убрать подальше. Ему хватает видеть отца раз в пару дней, натыкаться на его долгий взгляд и отводить глаза первым. Он не пишет брату, потому что не верит в искренность собственных слов, а отправлять невнятный набор букв не желает. Локи как никогда жалеет, что в такие моменты его покидает красноречивость. Он хотел бы сейчас обнять брата — огромного этого бугая, шутка ли — до хруста костей, прижаться настолько крепко, чтобы почувствовать запах казённого мыла, которым в шаттердоме пользуются все, чтобы сцепить руки поперёк торса, чтобы ощутить тепло чужой кожи. В последнее время Локи чудовищно мёрзнет. Он просыпается посреди ночи с таким реальным чувством чужой ладони в собственной, что садится на кровати и неверящим взглядом пялится в темноту, а потом запускает руки в волосы и захлёбывается собственными слезами — Локи рыдает беззвучно, только хватая ртом воздух и вздыхая судорожно, рвано, совсем как в далёком — недосягаемом, кажется — детстве. Он сжимает пальцы на одеяле до треморных судорог, чувствует, как его потряхивает, но остановиться не в силах. Локи опускает взгляд на мутное очертание своей ладони в темноте, но она, пустая, только белеет на фоне серого одеяла, и Одинсон закрывает рот другой рукой, лишь бы не взвыть в голос от разрывающей его боли. Локи не может спать. Он не встаёт, по ощущениям — воскресает — по утрам разбитый, но живой, точно Лазарь. В зеркале отражается кто-то землисто-бледный, с синяками под глазами — те и вовсе кажутся огромными на похудевшем лице. Завтраки без Тора становятся похожи на каторгу, и жевать безвкусный омлет из яичного порошка в молчании оказывается невозможным. Локи литрами пьёт дрянной кофе из автомата и жуёт овсянку под строгим присмотром Романофф — и то только для того, чтобы не упасть в обморок в коридорах шаттердома. Сознательность-то у него не отключается. Смотреть чужую жизнь впервые за долгие годы становится неинтересно. Неинтересно искать компромат, копаться в грязном белье, доставать из шкафов скелеты — потому что делиться этим не с кем. Локи корит себя за умирающую красноречивость, потому что оказывается, что в основном он тренировал её с братом вместе. И на брате тоже. После завтрака Одинсона выворачивает в одном из туалетов, и это — хреновый признак. Он знает, что здоров физически: раз в неделю пилотов придирчиво проверяют, дотошно, следят за любыми изменениями. Но починить то, что в голове у Локи, они не могут. Могут лишь опять выдать таблеток и дополнительных витаминов и покачать головами укоризненно. Одинсон послушно пьёт их, но едва ли они помогают. После каждого дрифта у Наташи раскалывается голова, она уходит в медблок и закидывается обезболивающими. Локи было бы стыдно, не будь ему так хреново. Самодовольная ухмылка на лице вырисовывается на автомате, без его собственного желания, но, в отличие от привычной самоуверенной маски, она вызывает у Локи только раздражение на себя самого, и он перестаёт улыбаться. Одинсон сжимает обескровленные губы в тонкую линию и почти не здоровается с людьми в коридорах, только кивает. В иные дни его не хватает и на кивок. -- Первым сдаётся Энтони. — Роджерс, из разлома лезут твари одна другой краше, — мужчина взмахивает рукой экспрессивно. Стив стоит напротив, в закутке раздевалки для пилотов, и неспешно заматывает руки эластичными бинтами перед тренировкой. — Тора нужно возвращать. Иначе Локи разворотит нам всю базу, а потом сам в разлом бросится, — продолжает Старк, нервно перебирая в пальцах ручку. — Я пишу ему время от времени, — пожимает плечами Стив. — И каждое упоминание о шаттердоме он пропускает мимо ушей. Будто таких слов он и вовсе не знает, — Роджерс поднимает взгляд на компьютерного гения. — Локи похож на тень. Такими темпами от него не будет проку в егере. — Это не в наших силах, — качает головой Роджерс, закрывая свой шкафчик. — Над ними властен только их отец. Организуешь нам аудиенцию? — Стивен хрустит пальцами правой руки. — А ты заготовил речь? — Старк выгибает бровь вопросительно. — Будем говорить от сердца. Я уверен, что Один пойдёт нам навстречу, — пожимает плечами пилот «Патриота». — В конце концов, мы все тонем в одной лодке, — Стив переступает с ноги на ногу. — И без Одинсонов мы обречены.