воины вереска

ещё один день, чтобы выжить. ещё один день, чтобы нет. — Слишком легко, — протянул Старк, с сомнением глядя на то, как Тор мечется по квартире, скидывая скромные пожитки в спортивную сумку. — Я думал, что нам предстоит его как минимум скрутить. — Возможно, на нашей стороне шок, — отвечает Роджерс, облокачиваясь на тумбочку в прихожей. Одинсон не хочет думать о том, как без него будет жить Джейн. Он наскоро царапает ей записку и оставляет возле зеркала с завёрнутыми в белый лист деньгами — сомнительная компенсация, но другой не нашлось. Тор оставляет ей всю свою зарплату за полтора месяца и выдыхает. В шаттердоме деньги ему не понадобятся, а здесь — выручат Фостер. Жалкая попытка откупиться, потому что не нашёл он в себе сил дождаться её и поговорить по-человечески, посмотреть в полные слёз глаза напротив и остаться таким же твёрдым в своих решениях. И чем дольше он сейчас будет думать, тем сильнее осознает, что натворил. Потому Тор не позволяет себе такой вольности, занимая руки, концентрируясь и повторяя однообразные действия, но не позволяя себе зациклиться, точно заезженная пластинка. — Я готов, — Одинсон наконец останавливается у порога, напротив выжидательно замерших Старка и Роджерса. Они сверлят его взглядами, точно душевнобольного, безумца, от которого стоит ждать подвоха. С силой Тора опасения вполне оправданы — даром, что Стивен при желании сможет ему противостоять. — У тебя немного вещей, — хмыкает Старк, когда они выходят из квартиры. — Половина осталась на базе в шкафчике, — пожимает плечами Тор, и Роджерс видит, как тот смурнеет на глазах. — Я не думал, что вернусь, но и не думал, что они мне нужны, — произносит Одинсон, и Стив думает, что тот сейчас сорвётся. — Не переживай, здоровяк, — Энтони непробиваемо-спокоен, точно скала. — Заберёшь свои вещи и будет всё прекрасно, — он хлопает Тора по плечу, и тот расслабляется. — Ты тут чем занимался-то? Пожалуйста, скажи, что торговал телом, иначе вся эта поездка становится слишком скучной. — Нет, я работал на стройке. Прости, что разочаровал, — ухмыляется Одинсон, чувствуя наваливающуюся на плечи усталость. Стивен прав был — его дом не здесь, его дом там, среди норвежских фьордов. Эти люди — тоже его дом, и с ними становится так уютно, так правильно, что измотанный и помятый Тор улыбается. — Лучше бы в стриптизёры пошёл, — выдаёт Старк, и Роджерс смеётся. Одинсон улыбается шире и качает головой, опуская взгляд. На душе от такой простой перепалки — да и перепалки ли? — становится ощутимо легче, и он даже рад тому, что за ним приехали, что он нужен и что его отсюда заберут. Заберут к чужим холодным рукам, по которым Тор до тягучей тоски соскучился. -- Старк всегда держал в уме утверждение о том, что если у человека нет друзей и если его сторонятся, точно чумного, на это есть причина. Не он бедненький-несчастненький с возвышенными мыслями и богатым внутренним миром и все вокруг твердолобые бараны, а определённая причина. Нечто веское — либо тараканы в голове размером с Аляску, психологическое расстройство, дрянной, омерзительный характер — хоть что-нибудь. Энтони уже лет двадцать в праведника не играет и этих затравленно озирающихся по сторонам не спасает: столько раз выходило боком, и по пальцам пересчитать не выйдет. Ведь ты же такой уникальный, обязательно этого отчуждённого спасёшь! Нет. Но Локи не был таким. Он был интересным собеседником, занозой в заднице, сочетал в себе мастерски белое и чёрное без полутонов, и ты никогда не мог сказать однозначно, нравится он тебе или нет. В одну секунду — безусловно, а в следующую — только через твой труп. Младший Одинсон никогда не навязывался, никогда не искал чужой компании, но порой обнаруживался где-то неподалёку, поддерживал разговор и готов был — пусть и наигранно нехотя — помочь. Локи не был ублюдком, он играл в него. В отсутствие брата его с такой силой захлестнула мрачная хандра, что он начал отталкивать людей — и только тогда стало понятно, что раньше-то, оказывается, Одинсон был дружелюбным. А сейчас не искал ничьего общества и видеть тоже никого не хотел. Ровно до того момента, как вертолёт приземляется на площадке шаттердома. Энтони, безусловно, знает, что младший Одинсон не растает сразу и вдруг, как сунутый под горячую воду кусок льда, — им обоим предстоит огромная работа, но Старк знает, что так или иначе всё наладится. И ровно с этого затихнувшего вертолёта на площадке начнётся период взлёта. Не буквального, безусловно. Тони бросает короткий взгляд на задремавшего под конец полёта Тора — скорее «подсушившегося», чем похудевшего, с короткими растрёпанными волосами, с синяками под глазами не хуже, чем у самого Старка. И причины бессонницы, Энтони готов свою почку поставить, у них одинаковые. — Просыпайся, здоровяк, — ухмыляется он, подаваясь вперёд и хлопая Одинсона по колену. Тор вздрагивает, мутным взглядом в расфокусе оглядывает салон вертолёта, а потом трёт глаза и зевает до хруста в челюсти. Он ведёт плечами, разминая затёкший позвоночник, подхватывает с сиденья сумку и устало улыбается Стиву, который открывает дверь и спрыгивает наружу. Родная Норвегия встречает холодом, снегом и солёным ветром. Тор вдыхает полной грудью, замирает на месте совершенно счастливый, уже вполовину спокойнее, чем он был в Техасе. Дома и стены помогают — так ведь? Старший Одинсон стоит в распахнутой куртке и футболке, ветер ледяной — Старк ёжится. А этот прирождённый скандинав счастлив, ему нравится сама страна, сам этот холодный берег, и большего даже не нужно. Большее ему придётся возвращать самому. Пока Тор широким шагом исчезает в стенах шаттердома, Энтони остаётся возле вертолёта и ждёт, пока Роджерс не встанет рядом, также провожая взглядом пилота. — Они друг другу глотки перегрызут, — хмыкает Старк. — Нет, — Стивен улыбается, чуть щурится — хотя зачем ему с его идеальным зрением? — Сначала они доведут всех окружающих, изведут друг друга — да даже и после не перегрызут. — Безумные Одинсоны, — Тони усмехается, хлопает Роджерса по плечу и идёт к шаттердому. Стив же замирает на месте и кивает задумчиво, медленно. Конечно, безумные, у них на двоих его с избытком, но всё равно не родные. Роджерс думает, что узнай они об этом — им стало бы в разы легче, в разы проще. Между ними же химия, искрит до эфемерных вспышек — да только списывают это на братские чувства, и всё. Стив выдыхает и идёт догонять Старка. -- Локи знает анатомию. Знает, что между лёгкими и животом с кишками — диафрагма, и что сердце её миновать не может, не может упасть к желудку или ещё ниже. И сейчас он благодарит за это того, кто его таким создал. Сердце колотится в груди ненормально, пульс зашкаливает, и Локи слышит, как кровь шумит в висках. Пальцы холодеют до нездорового липкого пота, не слушаются, а ладони начинают дрожать. Тор стоит на пороге их комнаты, и младший Одинсон чувствует себя сейчас словно в клетке. Ему тошно — он соскучился, он зол, он хочет сломать старшему брату его прямой идеальный нос, ему хочется кричать на него до сорванного голоса за то, что тот отрезал свои волосы, ему обнять его хочется до ломоты в костях, наконец! Но Локи стоит, сжимая дрожащие ладони в кулаки, и смотрит на Тора диким зверем. А тот, в свою очередь, чувствует, как подгибаются колени. Во взгляде брата злость и тоска, точно отражение его собственных, и старший Одинсон делает шаг навстречу, пока сумка соскальзывает с его плеча и падает на пол. Звук выводит Локи из ступора, и он обходит брата по касательной. Тор хочет поймать его, спросить о синяках под глазами, о его впавших щеках и злобно стиснутых губах. Он хочет столь о многом поговорить, но язык присыхает к нёбу, и он молчит. Локи обходит его с грацией кота, не задевает ни бедром, ни плечом, протискивается между братом и стеной и выскальзывает за дверь. Он исчезает в коридорах шаттердома, испытывая острую потребность разделить с кем-то свою боль, но единственный, с кем бы моглось и хотелось, остался в их комнате. Локи заходит в пустую столовую и оседает за ближним столиком, укладывает голову на руки и выдыхает. Он не прячется. «Найди меня. Пожалуйста, найди меня.» Младший Одинсон зажмуривается до белых мушек перед глазами, рвано выдыхает и чувствует, впервые за долгое время, как ему становится спокойно. Ничего не придёт в норму сразу и вдруг, но ему определённо становится легче дышать с приездом брата. Тору он в этом не признается, конечно. Локи засыпает впервые за долгое время спокойно — потому что знает на подсознательном уровне, что вернулся тот, кто охраняет его сон. Старший Одинсон в это время бессильно опускается на колени в пустой комнате и закрывает глаза, чувствуя, что стальной стержень, благодаря которому он все эти три месяца протянул, вынули — и теперь осталась только мягкая оболочка, неспособная ни дать отпор, ни просто существовать. Тор выдыхает, оседает на пятки и только тогда замечает торчащую из-под кровати брата коробку. Любопытство берёт верх — он достаёт её, садится в центре комнаты и с замиранием сердца разглядывает содержимое. Внутри — письма. Десятки. И все до единого адресованы ему. Обрываются в начале или на середине, со следами каких-то абстрактных рисунков, клякс, помарок. «Я ненавижу тебя, но, может, ты вернёшься?» «…ты самый худший брат, но другого у меня нет.» «А сегодня, представь, я даже и не тосковал по тебе.» Последнее было зачеркнуто несколько раз зло, едва ли не до порванной бумаги, и Тор провёл подушечкой пальца по вдавленным полоскам. В каком же брат был отчаянии?.. Ровно в таком же, как и он сам. Он писал ему письма и не отправил ни одного. Тор часами гипнотизировал мобильник с его номером на экране, да так и не позвонил. Старший Одинсон бережно убирает письма в коробку, поднимается с пола и идёт искать Локи.