воины вереска

jaymes young — come back for me --

oh, whatever you do don’t come back for me

Тор бредёт пустыми коридорами шаттердома и узнаёт их с такой теплотой и болью, словно это настоящий живой человек, а не грубые металлические заклёпки, потёртая краска, высокие потолки и спёртый воздух жилых комнат. Тор шагает вперёд и прокручивает в голове впечатавшиеся в память куски писем, больше похожие на отчаянный крик о помощи. Одинсону страшно — брат никогда прежде не выглядел в его глазах таким сломанным. Не слабым, не беспомощным — а именно сломанным. Он брата никогда слабее себя не считал. Что вообще есть слабость? Неспособность победить? Так ведь где есть победители, там есть и проигравшие, без вторых не будет первых. Неспособность ударить? Глупости, в спаррингах Локи всегда мог руку на брата поднять, опрокинуть на лопатки. Неспособность убить?.. Глупости. Локи мог убить — и Тор это знал прекрасно. Что тогда было слабостью? Слёзы? Так едва ли Локи плакал больше брата, что в детстве, что сейчас, от боли ли или от тоски по давно покинувшей их матери. Тор не знал, что тогда считать слабостью, как можно считать слабее себя человека, с которым вырос. Он хотел, безусловно хотел набить морду каждому, кто вздумал сцепиться с его братом всерьёз, но не потому, что Локи неспособен был за себя постоять. Младший Одинсон мог отомстить злее и страшнее, чем старший его брат. Он хотел его защитить, потому что любил. Простая, прописная истина, не делающая из объекта привязанности беспомощную игрушку, но дающая понять, что ты человеку дорог. Тор закрывает глаза и поднимает руку, ведя кончиками пальцев по стене, двигаясь вперёд на ощупь, на звук, на запах. Кругом столько всего, и он чувствует себя дома, зная каждый поворот и каждый бугорок под подошвой толстых армейских ботинок. Он идёт на призрачный запах омлета из яичного порошка, овсянки с сахаром и соевого мяса — всё это мешается в не слишком приятный коктейль, который остаётся в воздухе невесомым призраком. Одинсон не знает, почему идёт именно в столовую, не знает — но чувствует и позволяет своей интуиции вести его хотя бы сейчас. Не ошибается. Когда под пальцами вдруг оказывается провал и до его ушей долетает изменённое эхо собственных шагов, Тор открывает глаза и замирает. Столовая пуста, и за ближним столиком к выходу сидит Локи. Уронив голову на руки, согнувшись так, что футболка натягивается — и через неё торчат острые позвонки. Его спина вздымается едва заметно, равномерно, и Тор шагает к скамье, садится рядом и разглядывает спящего брата — тот правда спит, в этом обман старший Одинсон начал различать давным-давно. Глубокая морщина между бровями разгладилась, бледная до белизны кожа обрела лёгкий здоровый румянец. Чёрные брови на фоне молочного лба кажутся ещё ярче, ещё угольнее, и Тор вспоминает сказку о Белоснежке, которую им читала мать. …«Вот, если б родился у меня ребенок, белый, как этот снег, и румяный, как кровь, с волосами, чёрными, как дерево на оконной раме!..» Родился. Локи был светлоглаз, но на этом, кажется, сходства с отцом, матерью и самим Тором заканчивались. С волосами цвета воронова крыла брат выделялся, отстоял от всех — да только сейчас коротко стриженный старший Одинсон и сам щеголял тёмной макушкой. Щетина на щеках всё ещё была светлой, будто выцветшей под солнцем Абилина, но это такая малость! Тор ёрзает на лавке рядом, подкладывает вытянутую руку под голову и засыпает лицом к лицу с братом. До вечера, до ужина у них есть время, в противном случае — разбудят. Но отчего-то дёргать Локи сейчас кажется кощунственным, потому он попросту присоединяется к нему в его снах. Сейчас, когда брат на расстоянии вытянутой руки, он кажется дальше самой далёкой звезды. -- Роджерс читает книгу, устроившись на жёсткой койке максимально удобно — к нему полулёжа привалился Барнс, в наушниках играя в какую-то головоломку на мобильнике. Чтением Джеймс дорожил не так сильно, как Стив, предпочитая, чтобы тот при случае читал ему вслух. Безусловно, когда Бьюкенену взбредало в голову самому что-то узнать, его было трудно остановить — в таких вещах меры он не знал. Однажды, ещё на гражданке, Роджерс никак не мог найти его в пределах не такой уж и большой квартиры, а в итоге выяснилось, что Баки уснул в углу кладовки на колченогой табуретке, за зимними пальто, случайно отыскав горячо любимого «Властелина колец» и сходу прочтя половину. Он всё ещё не знал полумер: тренировки — до изнеможения, прогулки — до гудящих ног, а если взбредёт в голову время вместе проводить, то даже во время отдельных дел не расставаться. Стив, с понятием личного пространства знакомый весьма смутно, не возражал. Ему хватило момента, когда Джеймс не вернулся домой, попал в больницу с сотрясением и не узнавал никого, кроме него, и то — кое-как. Теперь отпускать Баки из виду было тем ещё испытанием. Потому после поездки за Тором Роджерс понял, насколько щемяще соскучился за каких-то пару дней, состоявших целиком из дороги. Даже спать без Джеймса было сложно — не слышать чужое дыхание-сопение сквозь сон. Он ведь к нему так привык, так пророс, прикипел. Стивен невесомо прикасается губами к чужой макушке, на что Баки тут же вытаскивает наушник из уха, отстраняется и смотрит на Роджерса, улыбаясь на одну сторону. — Прогуляемся до тренировочной? — безошибочно угадывает Барнс, потягиваясь лениво и потирая глаза ладонью. — Прогуляемся, — соглашается Роджерс, повинуясь минутному порыву и сшибая Джеймса с кровати в объятия — тот приземляется спиной на пол, падая с кровати, которая на такое обращение поскрипывает возмущённо, пока Стив глухо смеётся и кожей чувствует, что Баки улыбается. У них отношения уже настолько родные-семейные, что такие глупости — в порядке вещей. Старк дразнит их парочкой пенсионеров, проживших в браке больше пятидесяти лет, но по-доброму. Стив знает, что тот скучает по Пеппер, вот и нагружает себя работой — а потому Роджерс ему претензий не предъявляет. Кощунство! Да и не только — простое сочувствие. Он знал, что Энтони ненавидит жалость по отношению к себе, потому никогда его не жалел — или не подавал виду. Они не собираются — просто захлопывают дверь жилой комнаты и шаг в шаг идут по коридору, сворачивая к тренировочной. Когда минуют столовую — Стивен невольно цепляется взглядом за две грузные фигуры, согнувшиеся неловко: тёмный ёжик волос на затылке ближайшей и разметавшиеся по белому столу чёрные волосы дальней наводили на мысль, что Одинсоны справятся. Не сразу и не вдруг — но совершенно точно справятся. Почему-то сама мысль сомневаться в этих двоих была дурацкой. Барнс протягивает руку и ловит чужое запястье, чуть тянет за собой, не говоря ни слова — только едва заметно хмуря брови. Роджерс заторможенно кивает и идёт следом, испытывая внутри какое-то странное предчувствие перемен. «Покайтесь, ибо грядёт.» -- Когда Тор просыпается от забытья, Локи рядом нет. Старший Одинсон чувствует себя ещё более разбитым, трёт глаза ладонью и давит на глазные яблоки до мушек за закрытыми веками. Такие же получаются, если смотреть на яркое голубое небо до жгучей боли в висках — но за последние месяцы Тор нагляделся, хватит. Сейчас он готов всё время проводить в стенах родного шаттердома, по которому соскучился просто чертовски. Одинсон встаёт из-за стола, разминая затёкшие мышцы, и думает, что ему стоит уже поговорить с братом при следующей встрече — хорошо бы успеть до дрифта. Отец, с которым он столкнулся в коридоре, его даже не обнял. Только взгляд его смягчился, и он строго пожурил сына за вольность — но не как пилота, а как собственного ребёнка, находясь подальше от всевидящего взора Хеймдалла. Сказал, что пробный их с братом дрифт назначен на пятый день от его приезда, если раньше из разлома не полезут кайдзю. В противном случае — им с Локи придётся лезть в «Ёрмунганда» раньше. У Одина такой пронизывающий до костей взгляд, словно он знает больше, чем говорит. Вполне возможно, так и есть. Тор кивает, мирно хмуря брови — мол, не договариваешь ты, отец, но я лезть не буду. Я стал умнее, пообтесался, понял, что к чему — мне трёх месяцев хватило, каждый за год шёл. И в твои секреты не полезу. Он уходит, хлопнув отца по плечу, разворачивается и долго ещё чувствует тяжёлый взгляд в спину. Тор минует тренировочную — и ловит на себе точно такой же, ещё один долгий взгляд. Старший Одинсон останавливается: там, уложенный на лопатки Барнсом, смотрит на него Роджерс. Хмурится, а после светлеет лицом и улыбается. Не то поинтересоваться подмывает, как дела, не то просто оставляет на своём лице типичную-привычную улыбку настоящего патриота, примера для подражания. Тор криво улыбается в ответ, пробегаясь рукой по волосам в неловком жесте, кивает и уходит прочь, снова отправляясь на поиски — и сталкиваясь с братом нос к носу возле собственной комнаты. Он не торопился перетаскивать свои вещи к кому-нибудь другому на пустующую вторую койку — и это давало старшему Одинсону надежду. Тор не сомневался в том, что Локи оттает — вопрос был во времени, и его у них почти не было. — Поговорим? — старший Одинсон облизнул пересохшие губы и нахмурился. Давно уже словам не верил, только делу, но сейчас пора было всё по полочкам разложить. — О чём говорить мне с тобой, брат? — прошипел Локи, преодолевая тянущее под ложечкой желание выдавить Тору глаза, лишь бы не смотрел так. Испачкать пальцы в чужой крови, сделать до потери сознания больно — только бы увидеть, как он страдает точно так же, как страдал Локи здесь без него. — О том, что было. О том, что будет. — Будет чёртов конец света. А не было — ничего, — огрызнулся младший Одинсон. — Вспомни, как мы детьми ездили к Хеле. Вспомни, — Тор заглянул в чужие глаза с отчаянием волка, уводящего охотников от норы — и знающего, что обречён на смерть. — Вздумал выбить из меня ностальгическую слезу? — в голосе Локи скользнула горечь. — Мы помним всё по-разному. — Не ври мне, — Тор грубо дёрнул брата за запястье. — Ты у меня в голове был, я у тебя тоже! — Тогда расскажи мне, как я помню Калифорнию, — Локи прищурился, но цепкие пальцы с запястья отжимать не стал. — У тебя всякий раз кожа облезала, что у змеи, даже если ты солнцезащитным кремом обливался. Жара — не твоё. Ты злился на меня за то, что я водился с соседскими мальчишками… Хела была старше Тора на тринадцать лет и жила не в ледяной Норвегии, а в жаркой солнечной Калифорнии. Бледнокожая, высокая, красивая тем изяществом мраморных статуй в музеях, с ироничной насмешкой на губах, направленной ко всем живущим. С ними девушка теплела, смеялась глазами и каждое лето ждала братьев у себя, предпочитая не появляться дома. Только в раннем детстве, пока ещё сестра не уехала учиться, они праздновали рождество все вместе. Хела и Локи, черноволосые, белокожие и зеленоглазые, Тор, Фригга и Один с пшеничными макушками и вечно бронзовые, расцелованные солнцем — непохожие. Но отец вечно улыбался задумчиво и говорил, что они пошли в Бёра, даже не видев его, забрали себе тяжёлые чёрные космы и ведьмовские глаза. В Калифорнии было жарко, душно, но имелось тёплое, точно парное молоко, море. И мальчишки — они же тогда совсем пацанами были — радовались до умопомрачения. Локи, впрочем, только первые пару дней, после валяясь на кровати в квартире Хелы и лениво просматривая с сестрицей по ночам сериалы, пока Тор бегал по улицам с соседскими мальчишками. Он и вправду не звал с собой брата — потому что знал, что тот — будучи младше на пяток лет — детских забав не любит, а от солнца и вовсе болеет. А Локи ведь хотелось хотя бы услышать собственное имя — даром, что всё равно бы отказался от взбалмошных прогулок под палящим светом ближней к ним звезды. Тор же там был точно свой. Бронзовел под солнцем, выжигал волосы до пепельной белизны, ссаживал коленки и локти. Веселился, как и всякий нормальный мальчишка пятнадцати лет. И неизменно притаскивал братцу сокровища — банку мороженого, красную бандану из хлопка, брелок со штурмовиком — да ещё тысячу подобных мелочей, не то стараясь вину свою искупить, не то просто брата порадовать. Локи неизменно сдавался, только позволял себе повредничать немного, чтобы брат не расслаблялся, но в конечном итоге двигался, освобождая место на диване. Они и спали тогда все вповалку, не отпуская Хелу даже на ночь, словно чуя, что всё это счастье — ненадолго. Тор и сейчас мог вспомнить те хлопковые простыни, пахнущие порошком, гудящий под потолком кондиционер — августовские ночи в Калифорнии жаркие, душные — и то, как обнимал сестру, поперёк чужого живота сталкиваясь с рукой брата — и его обнимая тоже. А Хела в дрёме перебирала волосы обоих, называя их несносными викингами и потихоньку проваливаясь в сон. Он помнил Калифорнию так — а через десяток дрифтов не мог уже различить, где его воспоминания, а где — брата. Вот он сидит на диване рядом с сестрой и хохочет над серией «Офиса», а вот он ныряет в море, чтобы достать брату ракушку. Волосы потом лежат непослушной волной, а на коже оседает соль и горечь, точно всякий раз привкус уходящего лета. Вот он смотрит на собственные бледные ноги, лёжа в ванне, сквозь кожу просвечивают лиловые вены, а вот он разглядывает выцветшие волоски на бронзовом предплечье. Вот они бегают по утрам, подтягиваются, отжимаются, дерутся по-честному, взрослеют, и Тор не может отделить свои воспоминания от чужих, потому что они одинаковые, только с разных точек зрения. Локи молчит, кусает губы и в глаза не смотрит. Он хочет упрекнуть брата в чем-то, да все никак не может найти причину — только воспоминания их за три месяца такие разные стали, что так и подмывает в чужую голову залезть, подсмотреть, уточнить — ты правда страдал без меня, брат? Младший Одинсон поднимает взгляд — не такой колючий, не такой резкий, но всё равно холодный. Тор не отводит глаз, привык уже, на него такие выходки брата не действуют. Запоздало старший Одинсон понимает, что всё ещё жмёт тисками пальцев чужое запястье — и отнимает ладонь. На коже наливаются кровью синяки, но Локи этого не замечает будто. — И ты решил, что я так просто прощу тебя? — он говорит тихо, но Тор вздрагивает, словно от пощечины. — Ты бросил меня здесь. Одного. — С тобой был отец, ты ходил на егере, я не... — Ты. Ты оставил меня одного, — Локи чеканит каждое слово, и на его щеках ходят желваки — будто он сдерживает всё ещё животный порыв вцепиться Тору в глотку. — Я не хотел ходить без тебя, — старший Одинсон качает головой. — И предпочёл уйти вовсе, а не бороться! — рявкает Локи. — Я не узнаю тебя, брат. Ты столько положил на алтарь проекта егерей, так рвался сюда, пошёл против желания отца — а сейчас пойти не смог. Когда ты успел так размякнуть? Тор хмурится болезненно, а потом отводит взгляд. Локи дышит тяжело, он в ярости, он ненавидит брата сейчас от и до. От этих странно постриженных волос до огрубевших рук. Младший Одинсон не может привыкнуть к тому, что этот человек, состригший свою пшеничную гриву, которой так дорожил, его брат. Короткие потемневшие волосы взрослили его на пяток лет, делая ещё суровее, умнее, старше. Настоящим военным, с прямой спиной и чёткой выправкой, которую не забудешь до смертного одра. Локи упускал лишь то, как сам выглядит в чужих глазах — а если нужно, Тор умел видеть и смотреть. Его младший брат осунулся, смотрел озлобленно и колко и на фоне отросших чёрных волос казался ещё бледнее. В ореоле синяков под глазами прослеживался рисунок вен, так похожий на карту рек. Он даже такой был красив, напоминал ему Хелу — и сердце больно кольнула мысль: а сколько они уже не виделись? Сколько уже не писали и не звонили друг другу? Почему он сам не мог просто набрать номер брата три долгих месяца? — Так что тебе нужно? — Чтобы мой брат вернулся обратно, — Локи качает головой. — Не знаю, сможет ли.