воины вереска

Локи хотел снова ходить с братом на егере, правда хотел — но его мучило ощущение брошенности. В голове гудящим роем разбуженных ос ворочались мысли о том, что неужели там и правда было лучше? Неужели младший братец не заслуживал того, чтобы ради него остаться в шаттердоме? Мысли о том, что он был слишком хорош, чтобы променять его на другого пилота, Локи не допускал. С такими выводами можно заиграться, ослепнуть, как брат — тот порой не видел того, что лежало у него под носом, а младший Одинсон хотел ещё смотреть в суть вещей. Но лёжа ночью — впервые за долгое время со спокойным сердцем — Локи думал, что не всё потеряно. Он правда хотел спать, он правда мог крепко уснуть, но наслаждался тем разлившимся в груди спокойствием, похожим на морской штиль. Лёжа на спине — Тор храпел. Тихо, не заходясь, но всё же. И Локи отчего-то было отрадно лежать в кромешной темноте комнатки шаттердома, в которую через узкое окно под потолком прорывался слабый серебристый свет луны, и слушать, как брат на соседней койке прозаично храпит и шумно дышит. Словно всё встало на свои места, но три месяца было так неправильно, что затирать последствия ещё дольше придётся. Локи слышит, как брат переворачивается на другой бок, и тишина в комнате сейчас так резко отличается от того вязкого, тягучего безмолвия, преследовавшего его предыдущие недели, что младший Одинсон вздыхает рвано, тут же зажимая рот ладонью. Он смаргивает — и щёку пересекает слеза, прочерчивая солёную дорожку к подбородку. Выть здесь от боли он сейчас не намерен, но всё равно не может понять — это облегчение или что-то другое? Он всё же рвано шумно вдыхает через нос, и Тор просыпается. Брат садится на собственной койке, одеяло сползает с плеч, пока он осоловело моргает, но приходит в себя удивительно быстро. Оценивает ситуацию и выскальзывает-таки из кровати, спуская голые ступни на пол. Мягкие серые штаны и футболка измяты до острых рифов, из-под воротника выпала связка армейских жетонов. До койки Локи пара шагов, металлический пол ледяной, но Тор идёт полной ступнёй, даже не вздрагивая — на лодыжках с обеих сторон натягивает кожу острая косточка, и младший Одинсон не может взять в толк, как такие ноги могут удерживать такого большого брата? Но домыслить Локи не успевает, Тор присаживается на край его матраса к нему лицом, и тот замирает. — Кошмар? Голос у брата хриплый, но такой родной, что Локи давится воздухом, с трудом отнимает ладонь от рта и сжимает её в другой руке. — Всё в порядке, — почти шепчет непонятно зачем младший Одинсон — здесь между комнатами такие толстые стены, что ничего не слышно, даже говори он в полный голос. Но что-то на уровне подсознания обязывает его в тёмное время суток шептать. Тор смотрит на него полусонно, серьёзно, и его глаза блестят в полумраке. Луна серебрит короткий «ёжик» волос, делает тени острее, а брата — старше. Он всегда спал чутко — когда Локи был младше, лет от пяти и до двенадцати, ему часто снились кошмары. Младший брат просыпался, его не нужно было будить, чтобы он очнулся от своего ужаса, но заснуть обратно долго не мог. И Тор приходил к нему — надёжный, тёплый, заспанный, принося с собой такое железобетонное спокойствие, что сомневаться не приходилось. Сейчас даже без кошмаров Локи хотелось, чтобы брат остался. — Вижу, — Тор нагло двигает младшего брата к стенке и забирается под одеяло. Он поворачивается спиной к Локи и закрывает глаза, подкладывая ладонь под голову. — Спи. Утро вечера мудренее, — неразборчиво выдаёт он под конец, позволяя себе провалиться в дремоту, а потом и в крепкий сон. Возмущаться на такую наглость ночью Локи просто не находит в себе сил и желания. Он чуть сползает вниз по кровати и утыкается лбом брату между лопаток, совсем как в детстве, — и засыпает настолько спокойный, что это кажется противоестественным. За три месяца можно забыть многое и научиться полагаться только на себя, но до кома в горле Локи хочется снова довериться. -- Утром Тор просыпается первым, мгновение пытается понять, почему он лежит под тусклым лунным светом из окна — и почему на спину что-то давит приятной тяжестью. Старший Одинсон откидывает одеяло и выскальзывает из кровати, умудрившись даже не скрипнуть старыми пружинами. Локи недовольно возится, но не просыпается, только хмурит чёрные брови и подтягивает одеяло к себе, неравноценно заменяя им живую тёплую грелку, сделавшую ноги. Тор улыбается — и решает, что дать поспать брату ещё пару часов он вполне может. За чтением интересных книг время всегда пролетало быстро — и сейчас старший Одинсон испытал это на себе, вытащив из неразобранной сумки книгу, купленную ещё в Абилине. Про борьбу за трон, драконов и мрачных зимних созданий, для обороны от которых возвели неприступную стену. Тор листает страницы, шурша едва слышно, и скользит пальцем по строчкам, мало доверяя собственной концентрации, и совсем забывает о том, что в комнате — не один. Он всегда любил читать, но далеко не каждую книгу мог закончить. Заставлять себя искать смысл в любом печатном издании было мукой, но говорить вслух о том, что второсортными бывают не только бульварные романы, но и что-то посерьёзнее, Тор не мог. Попросту считал себя недостаточно компетентным для таких заявлений, а может, попросту не хотел в это лезть. Но одно старший Одинсон к своим тридцати годам усвоил точно — не всё то золото, что блестит. — Просвещение никогда не было твоей сильной чертой, брат, — Локи садится на кровати, укутываясь в одеяло и подбирая одну ногу под себя, а вторую свешивая к полу. — Это для удовольствия. — И давно ты начал получать от чтения удовольствие? — Брось, — Тор загибает уголок страницы, на что Локи показательно поджимает губы, и откладывает книгу в сторону. — Тебе бы понравилось. — Мне уже не нравится. С приходом дня Локи становится злее, укутывается в свою обиду, точно в это одеяло, скалит зубы сильнее, и Тор не может понять, в чём он опять чертовски облажался. Приучать брата разговаривать — наука болезненная, где шишки из них двоих, кажется, набивал только он один. Если бы Локи не держал язык за зубами столь крепко, было бы легче — но в сотый раз напоминая себе, что история сослагательного наклонения не знает, Тор лишь улыбается и качает головой. — Спарринг после завтрака? — Ты же говорил, помнится, что на татами плясать тебе осточертело. Или мне изменяет память? — Локи вскидывает брови в невинном удивлении. — Люди меняются, — пожимает плечами старший Одинсон. — Меняются времена года, а не люди, — взгляд у младшего брата злой, острый. Локи встаёт с кровати, оставляя одеяло бесформенным комом, ожесточённо запихивает себя в форменные штаны и выходит прочь, ясно давая понять, что ни на какой спарринг он не согласен. Ни сегодня, ни в ближайшие дни, кажется. По крайней мере, так думает Тор, морщась от резкого звука захлопнувшейся двери. Он выдыхает через сжатые зубы и расстроенно оглядывается по сторонам, потом сам переодевается в тёмно-синий комбинезон и серую футболку, затягивает пояс сильнее обычного: короткая поездка к чёрту на кулички перевернула его мирок с ног на голову, иссушила, выжала, и теперь нужно было возвращаться на круги своя. Но один определённый элемент возвращаться не желал. Для своего брата Тор имел безграничное терпение, настолько же безграничное, насколько, по словам Эйнштейна, была человеческая глупость. Он мог спустить ему на тормозах те вещи, за которые бы обложил иного трёхэтажным матом. Драться старший Одинсон, несмотря на всю свою внушительную мощь, не любил, и это в нём было явно не от Локи. Тот не гнушался подставить своему недоброжелателю подножку, приложить его носом о столешницу и прочее — не слишком травматичное, но достаточно неприятное. Драться старший Одинсон мог только за младшего и никак иначе. Остальных — припугнуть самой возможностью перелома хребта о собственное колено, сжать пальцы на чужой шее не слишком крепко, но до выбухающих сосудов, глянуть исподлобья. Актёр выходил из Тора ничуть не хуже Локи, и он наверняка попросту понахватался этого у брата совершенно случайно. — Поиграй со мной!.. Локи пять лет, а Тору десять, и он охотно возится с младшим братом, у которого огромные зелёные глазищи на пол-лица. Старший брат давно уже научился отличать, как тот хмурит свои чёрные-чёрные брови: недовольно, расстроенно или тоскливо. Сейчас, конечно, первое — и Тора не нужно упрашивать дважды, он послушно участвует во всех играх Локи, становится его защитником, рыцарем — а порой и конём — гоняется за ним с деревянным мечом, неизменно получая тупым кинжалом то по бедру, а то и по лбу. Бегать за мячом всегда казалось младшему Одинсону глупостью, и его брат не возражал. — Давай я буду королём, а ты советником? Моя правая рука! — в глазах Локи пляшут смешинки — мол, потянешь, братец? — Пускай, — Тор принимает правила игры и сам старается не улыбаться слишком широко. Когда он начинает сбегать играть с соседскими мальчишками, Локи уже семь лет, и взгляд у него при упоминании друзей Тора чернеет. В зелёных глазах стоят слёзы, но он молчит. Проводит время с мамой, которая неожиданно ловко метает кинжалы заместо дротиков дартса, и пытается даже увлечься чем-то из её хобби, но вышивка гладью или простая готовка ему не даются. Конечно, он злится. На себя, на Тора, на глупые дела, которыми заниматься в одиночку не так уж и интересно. Он взращивает в себе злость, даром, что старший брат проводит с ним достаточно времени. Всё ещё — достаточно. Больше, чем с кем-либо ещё, но Локи хочется, чтобы он и вовсе не проводил время ни с кем. Младшему Одинсону эгоистично плевать на то, что Тор человек, а не вещь, и он проносит с собой это чувство во взрослую жизнь. А лечится это тяжело и нудно. Ему уже двадцать пять — и он всё ещё не вылечился. — Поиграй со мной, брат! П о и г р а й. -- Тор подчиняется правилам игры, как в далёком детстве, только берёт поправку на возраст — свой и Локи. А ещё на то, что он стал умнее и теперь читает его если не как открытую книгу, то как закодированное послание, к которому у него появился шифр. Манипулировать людьми ему в новинку, но Тор в своих убеждениях твёрд, уверен железобетонно — это очень часто играло с ним злую шутку, но ещё больше раз играло в его пользу, потому у него нет сомнений в правильности принимаемого решения. Он играет в поддавки. Конечно, ему об этом рассказывала Романофф. Барнс в объяснениях участвовать отказался, только улыбнувшись донельзя лукаво. Вот уж — одна русская, а второй в этой необъятной стране прожил больше десяти лет, понахватался. И шашки эти тоже — обратные русские, только чтобы извернуться и показать, что у них всё не как у людей, с ног на голову перевёрнуто. Наташа сказала, что это аллюзия на фразу о том, что можно проиграть бой, но не войну. Учит сдаваться. Сжигать города и мосты, а потом возвращаться с таким триумфом, которого наскоком было и не добиться. Где есть победители, должны быть и проигравшие. — Сыграй со мной, брат! Тор два дня кряду таскается за Локи призрачным часовым, оказываясь в любом месте, куда бы тот ни пошёл, предугадывая его действия, точно на шахматной доске. Старший Одинсон извиняется незримо, в голос и делами — забивает сразу три канала связи, не оставляя никаких шансов на малодушный побег. Он не ждёт, что Локи поднимет белый флаг, но надеется хотя бы на то, что тот нехотя начнёт контактировать с ним больше, чем наутро после кошмара. Добиться от брата диалога становится навязчивой идеей. И Локи не разочаровывает. Вернее, он, конечно, разочаровывает брата тем, что на мировую идти не согласен, но ожидания он оправдывает. Тор едва ли не потирает руки, понимая, что в кои-то веки ему удалось обыграть брата, и остаётся только финальный акт пьесы. Тор решает потихоньку собирать вещи. -- Старший Одинсон просыпается посреди ночи и садится на кровати, стараясь успокоить колотящееся в груди сердце — стучит и бьётся в грудину так, что, прижав ладонь, можно почувствовать настойчивый, злой толчок. Тор не помнит за собой кошмаров — как будто и вовсе снилось что-то приятное, но что — вспомнить не может. Одинсон бесшумно выдыхает, трёт глаза пальцами и бездумно пытается разглядеть ладонь в темноте и тусклой полоске аварийного освещения, бьющего из-под двери. Во сне такого не получится — а в реальности выходит. Тор спускает ноги в спортивных штанах с кровати и осторожно, чтобы не разбудить брата, подходит к двери, попутно цепляя пальцами с крючка куртку. Час сна погоды ему не сделает, а проветрить голову сейчас надо бы. Но тут чужая кровать скрипит, и Тор поворачивается. Локи отчего-то спит неспокойно — чёрные волосы разметались по подушке, голова запрокинута, руки вцепились в одеяло. Старший Одинсон болезненно хмурится и делает шаг к брату, присаживается рядом на корточки бесшумно — не может бросить. Даже когда в тысячный раз Локи отталкивает протянутую руку помощи, Тор не может развернуться, отказаться, сдаться. Мужчина мягко отцепляет судорожно сжатые ладони от пододеяльника, берёт чужую ладонь в свою и щемяще-нежно гладит большим пальцем тонкую кожу — за такую вольность днём Локи попросту дал бы ему по морде, но сны — совсем другое. — Спи спокойно, брат, — шепчет Одинсон успокаивающе, продолжая держать чужую руку в собственной. — Тебя никто и никогда не тронет, — Тор приподнимает одеяло и укладывает расслабившуюся ладонь, укрывает Локи обратно и сам улыбается в темноте. Старший Одинсон встаёт, точно пресловутый ночной страж, и уходит обратно, возвращается к намеченному своему пути. За дверью Тор выдыхает — и расслабляется: можно не переживать больше за чужой хрупкий сон. Он мнётся минут пять, разрываясь между невыносимо сильным желанием остаться, стеречь чужой сон до самого утра, и уйти, проветрить голову, а потом вернуться и доспать полагающееся. После колебания Одинсон всё-таки натягивает куртку и широким шагом теряется в лабиринтах коридоров, освещённых тусклым аварийным светом. Тор выскальзывает на улицу и натыкается на силуэт на пороге шаттердома, высвеченный фонарём над ступенями. — Присаживайся, Одинсон. Не у одного тебя бессонница, — Барнс чуть двигается в сторону больше для формальности, приглашая присесть на ступень шаттердома. Тор не удивляется тому, что Джеймс узнал его, не оборачиваясь даже, у Бьюкинена может быть плохая память — но прекрасный слух. Он подходит ближе и всматривается в молочную темноту, а потом запоздало понимает, почему Джеймс далеко не ушёл — с неба валит мокрый снег. Левая рука Барнса сейчас спрятана в рукаве большеватой ему толстовки, но Тор помнит вбившийся в подкорку узор шрамов, повторяющих места, где проводящие элементы костюма искусственными нервами прилегали к коже. У Тора теперь такой же, только не такой глубокий и чёткий. Одинсон нахохливается, прячет лицо в воротник куртки и смотрит в темноту улицы. Локи в их комнате — не спит. Он просыпается ровно со едва слышным щелчком затворившейся двери, распахивает глаза и тяжело дышит, высматривая в темноте что-то, одному ему известное. Под одеялом жарко, в комнате — душно. Младший Одинсон садится на кровати рывком, опираясь на руки позади себя, и видит, что соседняя койка пуста. Локи скрипит зубами, одновременно расстраивается и злится, скалится, недовольный. Куртки брата на крючке нет — и он выскальзывает из комнаты в коридор, в поисках. Не признается, конечно, но без Тора засыпать страшно, тошно, и совершенно не хочется, потому — стоит его найти и окольными путями уговорить вернуться. Без всяких увещеваний и объяснений, возможно — надавить на больную мозоль, лишь бы заставить. Локи шагает пустыми коридорами, расцвеченными красным освещением, и слушает эхо собственных шагов ровно до тех пор, пока к нему не начинают примешиваться едва слышные голоса. Один — низкий, звучный, в котором он безошибочно узнаёт брата, а второй размеренный, спокойный — Джеймс. —…Занятно, верно? Без света страшнее, а с ним ты на виду на сотню километров этих пустошей, — Барнс своим словам не жестикулирует, сидит, сунув ладони в карман на толстовке и чуть ссутулившись. Ни единой общей черты с братом, у которого осанка королевская — и Тор думает, что Локи сейчас спокойно спит. Надеется. Да и он ведь знает, что Джеймс предпочитает в темноте не спать. А если и так — то не в одиночестве, но раз он здесь, выходит, что и эти все условия гарантом не являются. Никакой стабильности даже в таких мелочах — но едва ли Тор осуждает. Ему бы со своими проблемами разобраться. — Пока я не вижу в темноте, я всё равно буду включать свет, — мужчина приподнимает голову от куртки, продолжая сверлить взглядом темноту. Крупные хлопья слипшегося снега оседали на землю неспешно, будто останавливая время, совсем как до разлома. Тор протянул руку ладонью вверх и замер, чувствуя, как снежинки касаются тёплой кожи и тают, превращаясь в крохотные капли воды. И если началась зима, то у старшего Одинсона всё меньше времени на то, чтобы провернуть свою аферу. Рядом с Джеймсом тишина виснет вязкая, густая, будто на самом деле осязаемая — точно чужие призраки прошлого прорываются через черепную коробку наружу в надежде зацепить как можно больше людей. Одинсон не боится, не чувствует даже дискомфорта, позволяет себя в эту тягучую нефть воспоминаний утянуть, но плечом к плечу не садится. Точно чувствует холодную стену отчуждения, отстранённости — а ключ только у Роджерса, и ему со своими отмычками к такому замку соваться не стоит. Не потому, что поглотит целиком, а потому, что потом ни один ключ может не подойти. Локи не хочет выходить на крыльцо третьим — и потому отступает за угол поворота, откуда уже не тянет прохладным сквозняком улицы из распахнутой двери. Он знает, что Тор ему расскажет, если будет что-то важное, а о ерунде ему и самому неинтересно слушать. Локи не содержание разговора волнует, а факт — с каких пор брат подружился с мрачным Барнсом? Раньше ведь предпочитал более патриотичную часть их дуэта, будучи в чём-то похожим на Стивена — тоже добродушный блондин, славный малый, только в улыбке друга Барнса младший Одинсон видел что-то царапающее взгляд. А может, просто брат улыбался ему иначе.