воины вереска

logic & rag’n’bone man — broken people -- Знаете, что самое страшное в постоянном убеждении человека в том, что он — ничтожество? Момент, когда он сам начинает в это верить. В любой лжи есть то самое переломное мгновение, когда тот, кому лгут, принимает слова на веру, подставляется, попадает в ловушку сам, прибивает себя к кресту, не замечая того, насколько его обманывают. Он берёт мнимые утверждения за истину в последней инстанции и не сомневается в них нисколько — как не сомневается в священном писании по-настоящему верующий. Ничто не может поколебать его уверенность в правдивости чужих слов до тех пор, пока он сам не захочет узреть ложь. Локи лгал и недоговаривал. Но у Тора не было переломного момента в общении с младшим братом — он верил ему всегда, и была ли это природная наивность или желание доверять маленькому божеству, он не знал. Одинсон, кажется, на подкорке своей выбил простую истину о том, что Локи Тору нужен сильнее, нежели наоборот, потому что тот уверял его в этом в каждом слове и каждом жесте. Сам поверил в свою ложь. Когда старший Одинсон вернулся в шаттердом и увидел брата, разбитого на куски, он не поверил глазам своим — но узрел. …Вечером Тор стоит в их комнате один, закидывает вещи в спортивную сумку, с которой приехал, и словно бы убеждает себя в правильности собственных действий. С манипуляторами стоит играть на их поле, бить их же оружием. «Всё, что вы скажете, будет использовано против вас. Поэтому просто произнесите моё имя.» И увидев то, насколько зло брат по нему тосковал, Тор жаждал дожать. Не сломать, а просто надтреснуть ту жёсткую скорлупу, которую Локи начал строить давным-давно, едва ли не с того момента, как мама принесла в дом крошечный свёрток, улыбаясь довольно и устало. Занятно, но Тор помнит его совсем маленьким, помнит первые его шаги, молчаливые слёзы, но не помнит того момента, когда брат закрылся. Не может отсчитать дни. Не может воссоздать картину, ткнуть пальцем в своей мысленной картотеке в день-месяц-год и гордо сказать, что именно в тот момент Локи начал смотреть на людей с болезненным недоверием, отталкивая любую руку помощи, кроме маминой. Он всегда любил маму. Нельзя сказать, что Один его ненавидел. Скорее, его любовь была суровее, жёстче, словно он боялся разбаловать младшего сына, и без того не обделённого заботливым вниманием Фригги. В этом был здравый смысл — может, оттого и Тор, всегда тянувшийся к отцу, получился более прямолинейным и открытым — на первый взгляд. Он — шкатулка с секретом, но сразу этого не поймешь. А при взгляде на Локи какой-то секрет и некая таинственность чувствовались сразу. Старший Одинсон замирает посреди комнаты с раскрытым на первой странице альбомом в руках, с вложенной фотографией их семьи в полном составе, закрывает обратно и засовывает в сумку аккурат когда в открытую дверь, не запыхавшийся даже, влетает Роджерс. Бледный, серьёзный и ничего хорошего не предвещающий. — Локи!.. -- Страсть к подслушиванию у младшего Одинсона была ещё из детства. Простое любопытство переросло во вполне логичное желание всегда знать правду и то, о чём люди боятся говорить в лицо. Локи к своим двадцати пяти стал достаточно умён и достаточно силён для того, чтобы держать рот на замке и не сболтнуть лишнего — потому что прекрасно знал, какую силу обретают слова, облачённые в звук, пиксель или чернила. Пока они в твоей голове, они только твои — эфемерные, неосязаемые, несуществующие — но как только ты даришь им своими усилиями плоть и кровь, ими можно разрушать города, что уж говорить о простых человеческих жизнях. Именно потому, заслышав в дальнем ангаре — как раз в котором он порой любил прятаться от брата — знакомые голоса, Локи стягивает ботинки и идёт дальше по металлическому полу прямо в носках и на мысочках. — …если это так тебя мучает, — голос Хеймдалла колокольным звоном гудит и отражается эхом от стен, насколько бы он ни пытался говорить тише. — Он дорог мне, — не узнать отца трудно. — И тебе ли не знать, насколько у него горячая голова. Наломает дров. — Вы с Фриггой держали это в секрете столько долгих лет, и сейчас ты хочешь унести это с собой в могилу? — Локи готов поклясться, что Хеймдалл качает головой. — Ты хотел знать мой совет, потому держи его — ты должен сказать ему, что он приёмный. В противном случае это сообщит Локи кто-нибудь другой, и последствия будут… сам знаешь. В ушах кровь шумит с такой силой, что младший Одинсон забывает на мгновение, как дышать. Локи хватает ртом воздух — и ничего не идёт в лёгкие, грудь колет спазмом, и он из последних сил сжимает пальцы на шнурках ботинок. Горло царапает ком, по венам растекается ни с чем не сравнимое чувство тяжёлой потери — точно как в те длинные, непроглядно чёрные ночи, когда брат был за тысячу километров. Брат?.. Младший Одинсон — уже не Одинсон — замирает на месте, пялясь в одну точку, медленно вдыхает, уже малость спокойнее. Внутри него бушует такая дикая буря, что Локи уже не боится: он хочет сдаться своему подсознанию со всеми потрохами и чокнуться, как тот Шляпник из старой сказки про бедную Алису. «Что общего у ворона и письменного столика?» Ни-хре-на. Он Тору — не брат и никогда им не был в самом настоящем смысле. Его чувства сразу теряют половину того безумия — подумать только, влипнуть по самое не хочу в родную кровь! — и Локи разрывает. Он не может понять, легче ему или тяжелее, но точно чувствует, как у него едет крыша, а спасти его может только один человек, которого он сам оттолкнул на расстояние самой далёкой от Земли звезды. В голове туман, и за свои действия Локи отвечать не в состоянии. Он оставляет ботинки на месте, где стоял, и бездумной сомнамбулой движется в сторону душевых, выламывает в раздевалке дверцу собственного шкафчика и раскручивает бритву, ломает два ногтя о крошечный винтик, но боли — не чувствует. Лезвие натягивает кожу, но не прорезает, и тогда Локи давит сильнее, тянет его от себя вниз, прочерчивая одинарную сплошную, разваливающуюся в стороны густой кровью. В воздухе тянет железом-медью, и его подташнивает — то ли от запаха, то ли от боли, и он не слышит, как хлопает дверь. Поворачивается — запоздало: в руке его всё ещё торчит лезвие, в голове мутными клоками ползёт белый туман, и будь Локи в норме, он бы сказал, что это состояние аффекта. Но Локи не в норме. — О, Одинсон, здр... Приветствие застревает у Роджерса в горле, пока он смотрит на Локи с лезвием, утопленным в руку. Тишину раздевалки разрывает звук падения вязкой капли — остаток ниткой тянется к руке, рисуя картину дикую, сюрреалистичную. Младший Одинсон опускает кровящую руку вниз, а Стивен хмурит брови, молниеносно ориентируясь по ситуации — его хладнокровию можно позавидовать, и даже если внутри у него буря, окружающие об этом узнают едва ли. Роджерс распахивает собственный шкафчик, едва не вырывая замок с мясом, вытаскивает моток эластичного бинта и головку обычного. Он лопает упаковку, сжимая моток в ладони, и Локи вздрагивает, поднимая на Стивена безумный взгляд — зрачок чернеет провалом во всю радужку, и эта чернильно-лаковая бездна топит хозяина в себе. Роджерс вытаскивает лезвие резко, но не рывком: младший Одинсон не дёргается, молчит, пялясь уже сквозь пилота «Патриота», пока тот прижимает целый моток обыкновенного стерильного бинта по ходу разреза и плотно его приматывает. Когда Стив тащит его в медблок, Локи молчит. Он оставляет его врачу накладывать швы и разбираться в проблемах поехавшей крыши у младшего из Одинсонов, а сам идёт к Тору и только возле его двери понимает, как у него дрожат руки. Старший Одинсон смотрит на него непонимающе, и Стив прикрывает глаза и сглатывает. — В медблоке. Идём, — он разворачивается и машет ладонью в сторону от комнаты. Тор смотрит настороженно, непонимающе, но доверяет — а потому спортивную сумку спускает на пол и ногой задвигает под собственную кровать поглубже. Его отъезд в случае чего может и повременить, с таким не шутят и не торопятся — особенно если Локи отчего-то попал в руки к врачам. У Стива он подробностей не спрашивает. Локи сидит на больничной скамье, затянутой потрескавшимся кожзамом — и сверху покрытой тонкой простынкой, от которой пахнет хлоркой. Рука не болит уже: её обкололи новокаином, обработали йодпироном — в полевых условиях чего ещё найти? — и сейчас врач сосредоточенно штопает глубоко взрезанную конечность. Тор шагает с порога внутрь и дурнеет на глазах: кровь отливает от лица, равняя его цветом со стенами медблока, и руки холодеют, кажется, до температуры металла. Старший Одинсон терпеливо ждёт, пока врач закончит, а после уводит брата прочь, придерживая за плечи и кивая напоследок на просьбу прийти завтра на осмотр. Тор на взводе — и совершенно не понимает, что ему делать. Дверь он закрывает, чтобы никто не прервал их посередине разговора, пока Локи не садится, а падает, потому что колени подгибаются, на кровать. Тор шагает к нему, нависает всей своей массой угрожающе, но он даже не поднимает голову — и тогда Одинсон опускается на корточки рядом, кладёт ладонь на чужое колено, привлекая внимание. — Что случилось, брат? — в глазах мужчины страх, но боится он не за себя. Локи неразборчиво шевелит губами, и Тор, как ни вслушивается, не в силах разобрать слова. — Повтори, — мягко просит-приказывает Одинсон, понимая, что брат всё ещё не пришёл в себя. — Ты не… — Локи словно задыхается, но во взгляд возвращается осмысленность, злость и отчаяние вперемешку — ядерный коктейль. — Ты мне не брат, — он скрипит зубами, словно желая эту мысль отринуть, выбросить. — Что? Локи, я никогда бы тебя не бросил, ты не мож... — Ты не брат мне! — срывается мужчина, дыша тяжело, судорожно. — Меня усыновили, ещё младенцем. — Кто сказал тебе? — Отец, — Локи осекается, чувствуя, как его тошнит. Этот человек его воспитал, сделал для него куда как больше, чем гипотетический биологический, который потратил на него минут пятнадцать, если не меньше — и он ему не родной. — Один, — поправляется, наконец, он и продолжает. — Сказал. Хеймдаллу, — Локи душит, и слова не даются. — И что это меняет? Мы всё равно будем братьями, как и всегда, — для Тора это ничего не значит, но он видит, как глубоко это задевает Локи. — Посмотри на меня, посмотри, слышишь? — он видит, что брат начинает проваливаться обратно в чернильную темноту собственного подсознания. — Мы не братья, — повторяет, как заведённый, Локи снова, точно пытаясь в это поверить. — Не были ими. — Тебе столь важно кровное родство? — голос у Тора пропадает резко, словно от эмоциональной встряски связки отказываются ему подчиняться. Локи замирает, смаргивает наваждение, и Одинсон видит, сколь огромных усилий ему стоит вернуться в реальность. Он потирает спрятанный за повязкой глубокий порез пальцами и смотрит на брата — и во взгляде нет ни ярости, ни злобы — только потеря. Горечь утраты чего-то ценного, невыразимо важного. — Я не знаю, как жить дальше. Скорлупа, в которую упрятал себя Локи, идёт трещинами и лопается с хрустом, обнажая беззащитную мягкость, хребет из хряща и тонкую кожу, которую проткнуть можно и неосторожным словом. Тор как наяву видит, что брата вывернуло наизнанку будто, но знает, что время — лечит. И если не вышло спасти их расстоянием, он будет уповать на время. Тор кивает понимающе, поднимается с пола и садится рядом, притягивает к себе брата и обнимает за широкие плечи, прижимаясь щекой к чужому виску. Он чувствует, как Локи каменеет — его не трясёт, и это Одинсона пугает. Если он опять успеет построить свою скорлупу, Тор его уже не достанет и не спасёт. — Я тоже, брат. Я тоже.