воины вереска

fall out boy — kids aren’t alright --

i’ll be yours, when it rains it pours stay thirsty like before, don’t you know that the kids aren’t alright?

Справа пшеничное поле стелется до горизонта, а слева упирается в дремучий, тёмный норвежский лес, скребущий макушками небесный купол. Он идёт через густые тяжёлые колосья, которые клонятся уже макушками к земле: на дворе конец августа, на носу — мабон. Локи шагает через пшеничное поле к лесу, чёрные волосы спутанной гривой лежат на плечах, только на висках заплетено по косице да забрано назад. Ему семнадцать и его собственная любовь давит грудь могильным камнем. Ветер шелестит налившимися золотом колосьями, гонит по небу тяжёлые серые тучи — здесь такое каждый день, а к зиме солнца и вовсе не будет видно. Кусок земли, закованный в холод и лёд, в золото и грузные парчовые ткани даже сейчас, в двадцать первом веке. Локи сам в светлом кремовом свитере с высоким горлом — он не его, а Тора, и греет оттого сильнее, но и душит тоже — сильнее. Он возводит глаза к небу и смежает веки, позволяя ветру тщетные попытки забраться под плотную шерсть рукавов и воротника — пусть забавится. Локи никогда не скажет брату, никогда не позволит себе большего, потому что прекрасно знает: что-то, что он разрешает себе испытывать и задавить не может — неправильно. Так говорят ему книги, люди и мораль, и дело не в том вовсе, что они оба — мужчины, а в том, что они — братья. Его бы тошнило от самого себя, если бы он не смирился с этим давным-давно. Под ладонями стелется пшеничное поле, и оно было здесь столько, сколько Локи себя помнит. Оно похоже на светлые волосы брата столько, сколько Локи себя помнит. Пшеница, лён, а зимой — тёмное от времени золото, убранное в лохматый узел на затылке. Небо гремит раскатами, но Локи знает, что дождя сегодня не ждать. Он открывает глаза и смотрит в серо-синие переливы туч, и шагает дальше, думая о том, что у Тора такие же глаза, когда тот злится. Они похожи ещё на холодное море, лижущее скалы и оббегающее фьорды, но только в разы теплее. Брат всегда смотрит на него так, что в груди щемит, и оттого Локи огрызается в ответ. Ему этой семейной любви не нужно, потому что иначе он сорвётся, и цепь, которую он долгие годы собирал по звеньям, рассыпется в пыль. Все его старания и мечты обратятся в прах. Под рукой стелется бесконечное море из пшеницы, и Локи просыпается посреди ночи, не в силах вернуться в реальность, потому что ощущение прикосновения к ладони слишком настоящее. Он выныривает из собственного подсознания и мучительно вспоминает новые исходные данные — на соседней койке нет уже потемневшего золота, там теперь простая короткая стрижка, и от этого хочется выть. Конечно, конечно, конечно, внешность — не главное, но длинные волосы их с братом объединяли, давали хоть какое-то внешнее сходство, а сейчас Тор лишил его и этого. Не зря ведь люди, которые ходят в команде, носят форму — это не обезличивает, это даёт осознание принадлежности к чему-то большему, чем просто ты. Один в поле не воин, и это чертовски верно, только с собственными чертями в голове бороться Локи самому. Он выскальзывает из-под одеяла, останавливается у чужой кровати и несмело прикасается кончиками пальцев к волосам. Короткие пряди не колючие, всё такие же мягкие, только потеряли в цвете — и Локи выдыхает медленно, будто болезненно, а после разворачивается и снова ложится спать. Утро вечера мудренее, и ему ли об этом не знать? -- Утром легче не становится. Локи с безумной жадностью ловит и собирает мысленно каждую мельчайшую деталь, в которой находит разницу между собой и братом. У них руки разные, но рост одинаковый, разлёт плеч — почти идентичный, но Тор кажется тяжелее, даже сейчас, изрядно похудевший и вымотанный. Больше всего взгляд цепляет «ёжик» понемногу светлеющих к кончикам волос — и собственные чёрные Локи начинает понемногу ненавидеть. Часть его кричит о том, что это и к лучшему даже — всякое различие указывает ему на то, что родственники они не кровные, а значит, его чувства — это нормально. По крайней мере, в картину мира кое-как, да вписывается. А вторая часть хочет вернуть свои подростковые годы, отчасти — студенческие, потому что именно тогда они были как две стороны одной монеты. Всегда вместе. Отрезать хвост не поднимается рука — и тогда Локи выискивает по шаттердому краску для волос и пероксид. Он не был бы собой, если бы не нашёл — а потому выкраивает время, когда брат оглядывается на него с сомнением и опаской, но всё же уходит, и намазывает волосы по всей длине дурно пахнущей смесью. Запах аммиака расползается по комнате, и Локи запоздало догадывается о том, что стоит открыть окошко под потолком. Пусть комнату выстудит, но не будет так кружиться голова. Когда он выскальзывает из комнаты и мелкими перебежками добирается до душевых, не проходит и пятнадцати минут — голову жжёт. Локи шипит, смывает краску, но чувствует, что оживает — по крайней мере, к нему возвращается боль, и она теперь не только в середине, в глубине грудной клетки, а снаружи. Он вымывает синюю скользкую субстанцию из волос и выдыхает облегчённо, пока одна прядь не попадает в поле его зрения. По спине бежит холодок. Локи выключает воду, наскоро оборачивает полотенце вокруг бёдер и выскакивает к ряду раковин, едва не поскальзываясь на мокрой ребристой плитке. В зеркале отражается его бледное лицо и его волосы — гречишный мёд. Не золото и не пшеница брата, а медная проволока, которую используют в шипящих транзисторах и ещё чёрт знает где. Локи тянется твёрдой рукой к забытой кем-то бритве и на этот раз не хочет вскрывать вены — ему хочется соскоблить это пугающее убожество с собственного черепа. Он подносит её к голове — и не может, отбрасывает обратно в раковину, упирается в неё ладонями и замирает, тяжело дыша. — Локи? — Тор останавливается на пороге, глядя на брата во все глаза. Он тоже видит тёмные от воды волосы, с кончиков которых ещё капает вода, стекает по рукам, вцепившимся в край раковины, скользит по спине и впитывается в посеревшее от времени полотенце. Тор подходит ближе, и только тогда брат вскидывает голову, сверля его взглядом, и в этом взгляде столько понамешано, что ему почти становится страшно за Локи. Почти — потому что боится он за него постоянно. — Что? — в голосе брата сталь и злость. — Что ты сделал со своими волосами? — А ты? — Локи отталкивается от раковины и шагает к брату расслабленно, чуть покачивая руками в такт, расправив плечи и выпрямив спину. — Что ты сделал со своими волосами? — он останавливается напротив и склоняет голову вбок, не отрывая от чужих глаз взгляда собственных — прозрачная зелень, мутно клубящаяся илом норвежских болот. — Я… Комом в горле встаёт «скучал по тебе», и Тор сглатывает, переводя взгляд на тёмную рыжину чужих волос. Локи идёт этот цвет, и будь старший Одинсон в более приподнятом настроении, он сказал бы, что подлецу всё к лицу. Ему не хватает лишь веснушек, зацелованных солнцем плеч и переносицы, да выбиваются из образа в черноту тёмные брови. — Внимательно слушаю тебя, брат, — последнее Локи будто выплёвывает и растягивает губы в такой издевательской злой улыбке, что Тор мгновение просто пялится на него, не зная, как поступить. — Не зубы — отрастут, — сухо выдаёт, наконец, старший Одинсон и скрещивает руки на груди. — А твоя какая беда до моих волос? — Тор тоже может быть злым, может щериться и бить по больному. И послание достигает адресата. Локи отшатывается, будто от пощёчины, смотрит на брата, и за его веками плещется влага — а Тор вспоминает соль на языке в ванне, полной пресной воды, там, в Абилине, и ему сводит горло спазмом — не выдохнуть, не вдохнуть. Старший Одинсон возводит глаза к потолку, жмурится и чувствует, как самому глаза жжёт. Он выдыхает медленно, лишь бы сохранить достоинство и самообладание, но выходит чертовски плохо. Локи смотрит на куски льда в чужих глазах и думает, сколько же Титаников могли потопить эти айсберги, в особенности сейчас, в солёном море. Младший — Одинсон? — смаргивает, и слёзы чертят дорожки на его щеках, которые он упрямо утирает тыльной стороной ладони. Локи вскидывает на брата покрасневшие глаза и прислушивается к тишине в коридоре. Его запоздало нагоняет желание высказать всё, поговорить за эти дни впервые нормально — и сдерживаться не время. — Ты хоть можешь представить себе, каково это было — думать, что я тебя никогда больше не увижу? Можешь вообразить, как тошно знать, что ты мне не брат? Только подумай — ты уезжаешь, а со мной отец только перебрасывается парой слов в коридоре, так и не находя сил сказать, что я приёмный. А от тебя ни весточки, — Локи зол, сжимает зубы так, что на щеках ходят желваки, и он закрывает глаза на мгновение, чувствуя, что его сейчас от всего невысказанного — разорвёт. — Я тоже не слышал от тебя ничего, и это ли не доказывает то, насколько мы похожи? — Тор расцепляет руки. — Я писал тебе! — Локи кричит так, что его голос отдаётся эхом от стен. — А я разбил мобильник об стену в желании позвонить тебе, но в итоге мы оба остались ни с чем, — глухо произносит Тор, поднимая на брата взгляд. Локи смотрит на то, как чужие глаза темнеют, и злится ещё сильнее. Они замирают друг напротив друга, не в силах ни сделать шаг вперёд, ни отступить назад. — Ты всё равно мой брат, несмотря ни на что, — Тор говорит тихо, но его слова колоколом звенят у Локи в ушах. — А я не хочу им быть, — качает головой мужчина и отворачивается, уходит в раздевалку, но не уточняет напоследок, что хочет вовсе ему и не братом быть, а кем-то несравненно большим. У Тора грудная клетка вывернута наизнанку, и в самое сердце ножом воткнуты его слова. «Я не хочу быть твоим братом.»