воины вереска

vosmoy — конечности - - Глупо было бы сказать, что медно-рыжий Локи не произвёл на базе фурора — младший Одинсон получил целую тонну внимания за глаза. Но даже за его спиной шепотков слышно не было, слишком хорошо выразительный взгляд Тора и грозно нахмуренные брови убавляли чужой пыл. У младшего Одинсона обнаружилась другая фамилия, когда старший спросил у отца, правда ли это. Земля не ушла из-под ног, мир не раскололся надвое, продолжив вращаться назло всем, как и прежде, — только Тор замер на месте, словно задохнувшись, и держа в руке свидетельство о рождении брата. И больше — ничего. В остальном Локи был их, он был его — и здесь не нужно было даже права заявлять. Здесь, возможно, стоило постоянно напоминать о необходимости присутствия его в жизни Тора, а тот забывал. Как нечто само собой разумеющееся, как воздух, как высокие потолки ангаров шаттердома, как наличие в Норвегии бескрайнего неба, затянутого свинцом половину вечности. А теперь он избегал его подчёркнуто, молчал вызывающе, не позволяя себе даже взгляда на Одинсона бросить. Ничто не может длиться вечно. Даже Норвегия когда-нибудь уйдёт под воду: растают ледники, утопят её бесконечные поля и заполнят фьорды, наполнят пустоту до краёв. Тор хочет верить, что до такого не доживёт. Он стоит в душе и смотрит на то, как закручивается воронка воды, убегая в слив. В другом полушарии она бы крутилась в обратную сторону, если уж верить слухам, но сейчас Одинсон здесь — и отвыкает от заслоняющих лицо мокрых волос, ероша «ёжик» пальцами. Дни превращаются в песок и текут сквозь пальцы, даже если сжать кулак — удержать не выйдет. Локи не ходит с ним в спаррингах, и Тор почти молится на то, чтобы из разлома вылезла ещё одна тварь с утробным рычанием вместо голоса и кислотой вместо крови. Он смотрит брату вслед и хочет сказать столько всего, но горло словно сжимает холодными пальцами, душит комом, и Одинсон молчит. Его брата зовут Лафейсоном, и он отказался от него так яростно, насколько вообще мог. Когда человек прорастает так глубоко, цепляется воспоминаниями за глупое бесполезное сердце, вплетается в жизнь, забыть его оказывается невозможно. Даже когда он решает уйти, развернуться, забрать эту тонкую леску с собой — а её не удержать, потому что пальцы режет в лохмотья, и куда лучше было бы канат держать, сдирать ладони до мяса, до костей, но держать. А здесь — шансов никаких. И Тор молчит, хмурится в невесёлую улыбку, когда Роджерс осторожно пытается его разговорить. Он ведь хороший малый, Стивен. Но иногда… Иногда так хочется ему зубы пересчитать. Потому что кулаки чешутся, потому что пальцы фантомной проволокой режет, потому что Одинсон прикоснуться к брату может только пока тот спит — мимолётно подтянуть сползшее с плеча одеяло, пропустить между пальцев медные волосы, похожие на горящую золотом чешую древнего Уробороса. И потому Тор молчит. Хмурится в улыбку, но глаза его — невесёлые. Мёртвые, выжженные, до дна выпитые. В глазах Одинсона — вечная мерзлота Норвегии. Тор молится по ночам криво и неумело, пока его душит горечь. Он не может плакать: не выходит. Словно вся соль скопилась за грудной клеткой и на слёзы не разменивается, разъедая его изнутри медленно, но верно, как вода точит камень. Натирает из огромных скал мелкий морской песок, развеивает по воде и хранит в своих тёплых объятиях, сберегая от тоски. Ему по ночам не спится. Он выходит из своей комнаты-тюрьмы, сталкиваясь плечами с молчаливым Барнсом, переглядывается с ним и выходит сидеть на крыльце, пока усталость не скуёт его по рукам и ногам, заливая глаза густой смолой, от которой моргать становится тяжело. Тогда он возвращается к себе и засыпает раньше, чем голова касается подушки. Без снов, без удовольствия, не восстанавливая сил и просыпаясь разбитым. Привычное состояние, впрочем. Но ничто не может длиться вечно. Всё проходит неизбежно, текуче, как река. Недаром говорят, что если долго сидеть у реки, можно увидеть, как по ней проплывает труп твоего врага. Тор сидит — и видит самого себя в этой чёртовой реке. Кайдзю выползает из чёртового разлома в три часа ночи, двигаясь к берегам Норвегии целенаправленно, зло, и их выдёргивают из кроватей, потому что монстр привёл с собой компанию. Тор вылетает на мостик первым и мучительно ждёт, пока на нём появится брат. Локи завязывает медно-рыжие волосы в высокий хвост, и кончик коротко лижет его плечи, касаясь языком пламени тёмной водолазки — того и гляди вспыхнет, загорится, спалит их тут всех к Семарглу. — Одинсоны! — голос у Хеймдалла не дрожит, уверенный, грубый. — Сегодня «Мьёльнир» ваш, в дрифт живо, и вылетаете в темпе вальса. Третья категория, пошевеливайтесь. «Патриот»! Дальше Тор не слушает. Он ловит чужой взгляд, жгущий через тонкую футболку: Локи смотрит диким неприрученным зверем, который готов отхватить всю руку, вздумай ты положить ему палец в рот. Одинсону ответить нечем: он разучился улыбаться искренне. Тор только ведёт плечом, словно по спине его прошёлся зябкий сквозняк, и разворачивается на пятках, идёт к егерю. Ещё влезть в костюм, не захлебнуться в нейрогеле — чем больше дел, тем меньше можно думать и не задыхаться от волнения: шанс коснуться брата хотя бы разумом кажется величайшей драгоценностью в мире, не дотягивает ни до одного из чудес света своей значимостью и редкостью. Тор любит брата той убийственной нежностью, которой любят приставленное к виску холодное дуло револьвера, обещающего избавление от всех земных мучений. Любит неправильно, горько, осознавая всю власть этого над ним — словно ошейник на шее застегнули, давящий на кадык и мешающий дышать. Но если конец поводка у человека нужного, то с удавкой такой можно всю жизнь провести счастливо. Куда счастливее, чем кажется. Костюм сидит второй кожей, обнимает мягко, точно убаюкивает, и Одинсон почти забывает о том, что сейчас забирается в коробку с ядерным реактором в груди, и, вполне возможно, это — рейс в один конец. Тор надеется, что это — рейс в один конец. Он оглядывается на Локи, который прячет лицо в шлем с нейрогелем, задерживая дыхание, и цепляет свой следом, пока к позвоночнику его лепят узкую полоску контактов. — Приготовились, девочки! — раздаётся в шлеме преувеличенно бодрый голос Старка, и Одинсон ему даже благодарен за это — без вечного заряда Энтони они бы все здесь уже сдохли от отчаяния. Даже если Эдвард всех и злит, это — тоже топливо. А на ненависти можно уехать очень далеко. Крепкое чувство, сильное, надёжное — можно не опасаться предательства. Куда лучше хвалёной любви. Тору это чувство к Лафейсону — петлёй на шее, а не ошейником, и с каждым днём всё туже вяжется Гордиев узел. Ему куда сильнее хотелось бы ненавидеть или хотя бы выгореть, отболеть, да всё не выходит. Одинсон не мнит себя великомучеником — но жить ему так тошно. Именно потому он с таким предвкушением битвы цепляет ботинки костюма в пазы и ведёт руками, готовясь к дрифту. Прыжок — задержать дыхание — ползти по вязкому медленно-медленно. Локи не сопротивляется, но и всей правды не рассказывает. Тёмные уголки его мыслей хранятся под замком, к которому даже у него самого ключ не всегда есть, и оттого ему спокойнее. Тор же открывается, словно книга, на нужной странице — только прикоснись пальцами к корешку мягко, и тяжёлый фолиант сам покажет, что тебе хочется. Добровольно. Так на плаху идут, подумалось Одинсону. С принятием неизбежного. В конце концов, другого шанса может и не выдаться. Он выворачивает карманы памяти и вытрясает из них все моменты, когда позволял себе задержать ласковый взгляд на профиле Локи, прикоснуться пальцами к рыжим волосам — показывает всё так смиренно, плывёт мимо этих моментов так спокойно, словно он уже в центре бури, и нет смысла больше дёргаться. Тор знает, что Лафейсон — смотрит. И не расцветает в нём ни отвращения, ни ненависти. Одинсона ножом режет братское безразличие. Тор глотает горькую слюну и облизывает пересохшие губы, выныривая в реальность и чувствуя ещё брата в своей голове. Ты хотел догореть, Одинсон? Хотел? Получай. Будь осторожнее со своими желаниями, иначе они обухом прилетят тебе по голове и контузят посмертно. Тор не поворачивает головы к брату, сосредотачиваясь на огромном егере, который сейчас подчиняется ему целиком и полностью. Вертолёт подхватывает «Мьёльнир» в воздух и бросает на воду жёстко — его экипаж рефлекторно гнёт колени, амортизируя удар. Кайдзю замечает их не сразу — поначалу слепо ведёт носом по воздуху, приоткрывает пасть, точно ловя запах ещё и языком, но от егеря разит керосином и свежим металлом, никаких животных запахов, только машина. Именно потому непонятно, как звери догадываются о том, что их хотят убить, практически сразу — или же бросаются на роботов по привычке, из желания разрушить. Одинсоны шагают к нему и заряжают протонную пушку сразу же, не размениваясь на ближний бой. — Здесь есть молот, слышишь? — кричит Локи. Это — самая длинная фраза, которую он Тору сказал за последние недели две. — Без него, — отрывисто отвечает Одинсон, вымещая на кайдзю всю боль и злобу, которая скопилась у него за последние тягучие дни. Рёв зверя переходит в ультразвук, плоть лопается с треском, словно гнилой перезревший фрукт, обдавая егеря кислотной кровью. Кости у кайдзю прочные, сломать не выйдет, но выбить суставы и перемешать внутренности в кашу — вполне. Тор бьёт с оттяжкой, пока Лафейсон стреляет в воющего от боли и ярости зверя плазмой и кислотой вперемешку. Азарт боя у них тоже — один на двоих. И внимательность не умножена, а поделена. Второй кайдзю гибкой змеёй, будто бы без хребта, выныривает из воды позади «Мьёльнира» и вгрызается зубами в голову. Кость скрежещет о металл, показатели бесятся и сходят с ума — стрелки уходят в красную зону, намекая на то, что долго егерь не выстоит. Тор выуживает из недр робота программу молота, активирует и перехватывает его поудобнее, намереваясь сбить второго, с гибкими хрящами вместо костей, обвившего их кольцами в удушающем захвате. Егерь воет сминающимся металлом от натуги, вторя кайдзю. — Веди! — кричит Локи, стараясь не поддаваться панике. Тор размахивается, впечатывая тяжёлый шипастый молот в кайдзю, и тот взвивается дугой, вонзает зубы глубже в голову егеря и отрывисто дёргается назад. Половину шлема «Мьёльнира» уносит морем. — Отступаем! — Лафейсон хмурит брови, потому что над Тором сейчас — свинцовое небо Норвегии. — Мы не оставим его здесь! — рявкает Одинсон, сопротивляясь брату. Второй кайдзю, с выбитой лапой, цепляет егеря к себе и рычит утробно — из дыры в кабине видно, как по шее волнами катится звук. Тор заносит молот медленно, точно в чёртовой замедленной съёмке, но зверь видит его раньше. — Брат!.. Одинсона вырывает из кабины егеря за тросы, соединяющие пилота и «Мьёльнир», и Лафейсон чувствует расползающийся по сознанию мёртвый страх. Тор походит на тряпичную куклу, когда его отбрасывает на добрый десяток метров в воздух, а после плашмя шлёпает в воду, по которой уже расползается ярко-синяя плёнка крови кайдзю. Локи, конечно, этого не видит. Он чувствует пустоту, словно у него забрали половину сердца, второе лёгкое, да и вообще обокрали чудовищно. Функционировать можно — жить не выйдет. Лафейсон перехватывает управление на себя, чувствуя, как по губам маслянисто течёт кровь, отдающая металлом: в носоглотке от напряжения полопались сосуды. Локи добивает кайдзю в одиночку и шагает на базу как в тумане, не слыша надрывающегося в наушниках Старка. С неба в кабину залетают хлопья белого снега, оседая на месте второго пилота. Он переставляет ноги егеря на автомате, пока не возвращается на базу: стаскивает шлем, падая в тёплые руки Энтони, который кричит на всех, на кого можно, и попутно прижимает к его носу белое полотенце. — Старк, — звук клокочет в горле, и Локи откашливается, фокусирует мыльный взгляд на мужчине. — Где?.. — Мы потеряли связь с его костюмом. А это только одно может значить, — в горле у Тони першит, и взгляд выдаёт это с головой. Лафейсон замирает, отнимая от носа полотенце. На белоснежном расползается багровый цветок, тёмный в середине и светлеющий к лепесткам. Локи прикасается к собственной крови пальцами, раскатывает между подушечками металлический запах, замирает, глядя в пустоту, мимо Старка, мимо шаттердома, мимо отца, стоящего в стороне. Лафейсон смотрит мимо и видит в чужих воспоминаниях грубую, но скованную нежностью руку на собственных волосах, и его ведёт. Он сгибает плечи, горбится, сам надеется весь в комок ужаться, уйти следом, исчезнуть, но не получается. Вокруг него смыкается круг из людей, говорящих что-то, но Локи не понимает ни слова, будто разучился говорить в принципе. Он поднимает взгляд и сгибает ладонь, подставляя её кончик под подбородок, а потом делает жест от себя, разгибает её, словно отбрасывая что-то с пальцев. Они с братом когда-то учили язык жестов, чтобы иметь возможность переговариваться без слов. «Довольно.» Только язык считается мёртвым, если разговаривать на нём не с кем. Локи и сам, кажется, умер. Говорить — не о чем. Ни кричать, ни шептать важное, что успел узнать, ни ругаться всласть, доводя до белого каления. Говорить — не с кем. Так зачем ему теперь слова?