воины вереска

I wait on you inside the bottom of the deep blue sea

На кухне в сушилке опять стоит пустая чайная кружка — почти полулитровая, чёрная: на стенках изнутри копится налёт. Локи это раздражает до зубовного скрежета и острого приступа мигрени — почему нельзя помыть её сразу, неужели такая невыполнимая задача? Тор называет это «душой чая» и отмахивается. На самом деле это отличный ход, чтобы из его кружки больше никто не пил — но вид покрытых налётом стенок выводит Лафейсона из себя легко, по щелчку пальцев. Он ожесточённо трёт керамику губкой до скрипа, а потом замирает у раковины, чувствуя, как руки трясутся. Какой-то мутный страх вьётся вокруг туманом, тревога мешает дышать, и кружка выскальзывает из пальцев, дробясь на крупные осколки о кафельный пол. — Что же ты, брат? — голос принадлежит Тору, но какому-то неправильному: звук царапает барабанные перепонки. Локи оборачивается через плечо и видит брата. Лицо бледное, залитое кровью: короткий ёжик волос слипся иголками. Но это время ещё до разлома, у Тора были длинные волосы! Одинсон хватает его за предплечье стальной хваткой. — Что же ты бросил меня, брат?.. Лафейсон выныривает из сна тяжело, прикладывая мучительные усилия: голова болит, руку колет иголками — отлежал. Локи утыкается лицом в ладони и вздыхает рвано, втягивает воздух со свистом. Можно не бояться разбудить кого-нибудь: соседняя койка предательски пуста. Локи трёт переносицу пальцами, откидывает одеяло и спускает ноги на пол. Уснуть сегодня больше не выйдет — он знает себя достаточно и мучиться не собирается. И без того всё тело ломит и болит, терзать ещё и воспалённый разум — удовольствие сомнительное. Он зябко ведёт плечами, поправляет сбившийся воротник футболки и надевает ботинки, прежде чем выйти из душащей его четырьмя стенами комнаты. Коридоры шаттердома пусты, окрашены в красный аварийный свет, и Локи идёт к крыльцу, бездумно ведя пальцами по стене. Он выворачивает к выходу и натыкается на фигуру, сидящую на ступеньках — Барнс. Лафейсон замирает оленем в свете фар, взвешивая решения и выбирая правильное. Уйти или всё же остаться? Какой вариант будет лучше для него самого? Джеймс позволяет себе решить за него самому. Он мягко хлопает правой рукой по ступеньке рядом с собой, не оборачиваясь, но наверняка прекрасно зная, кому не спится в этот час. Кому может не спаться. В молчании Локи садится рядом, и они вместе сидят и смотрят на то, как падают тяжёлые хлопья снега. Лафейсон не позволяет себе горьких слёз, потому что верить в смерть брата отказывается. Он просто уехал в Абилин, не пишет и не звонит, счастливый со своей девушкой там — Локи видел её в дрифте мимоходом, больше отмечая моменты с самим собой в чужих воспоминаниях, но она тоже мелькала там, так почему бы Тору не быть с ней счастливым? Всякое могло быть. Всякое могло случиться. Лафейсон упирает лоб в ладонь и закрывает глаза. Барнс сидит рядом, он чувствует плечом чужое тепло, но Джеймс молчит. Ни слова сочувствия, ни единой попытки похлопать его по спине, никакой попытки нарушить его личное пространство. Бьюкенен ценил собственное — и в чужое без спроса не лез. Его накрывает острый приступ благодарности, но выражать его он не торопится. Это, право, лишнее. Потому он просто сидит рядом до тех пор, пока руки не замерзают до того, что пальцы перестают сгибаться совсем — и пока сон не смаривает его достаточно, чтобы быть ещё в состоянии дойти до койки и уснуть без снов. -- От холода нижняя губа лопнула прямо посередине — Локи задумчиво грызёт корочку, пока на языке не раскрывается металлический вкус. В крови его — горечь моря, холод багряного норвежского заката, соль с обрывистых скал, врезающихся в воду. Он сидит на своей кровати, избегая соседней пустой койки, будто она проклята — и каждому её коснувшемуся кары не избежать. Но злой рок и без того смог его настигнуть, так чего бояться? Самые страшные монстры живут в голове, не так ли? — Локи? — Роджерс стучит костяшками о распахнутую настежь дверь, заглядывает в комнату. Если бы хозяин не забыл закрыться, он бы сюда сам не полез, стараясь сберечь чужое хрупкое душевное равновесие. Лафейсон облизывает губы и фокусирует взгляд на Стивене — это даётся ему с большим трудом, потому что последнюю неделю спит он едва ли нормально. Оставаться наедине с собственным подсознанием, чёрными щупальцами обнимающим его болезненно-нежно, оказывается в тягость. Проще вяло бодрствовать, превращаясь в неподвижный овощ, чем закрыть глаза. За закрытыми веками всё ещё вспыхивает искрами выдранный с мясом из егеря кабель чужого костюма. — Да? — слова кажутся Локи странными, лишёнными смысла. Человеческий язык становится рудиментом, не несущим практической пользы, но отказаться от которого ещё нельзя — лучше ничего эволюция изобрести оказалась неспособна. И потому ему приходится, точно инопланетянину, возвращаться к этому набору звуков, дерущих горло наждачной бумагой. — Что-то произошло? Стив хмыкает. — Не хочешь посмотреть сегодня «Титаник»? Пятничный кинопоказ, все… — Роджерс давится словом «наши», потому что знает, насколько младший брат Одинсона не любил принадлежать к какому угодно обществу. Всегда обособленно, но всегда — с Тором. — …пилоты будут. — Не люблю, — Локи сглатывает сухим горлом, хмурит сизо-чёрные брови, а потом кривит губы в покорёженной улыбке, потому что кожа ещё сильнее трескается и болит, напоминая о том, что врать сейчас выходит исключительно хреново. Да и с языком тела у него тоже далеко не всё в порядке. — Фильм этот. Не люблю, — добавляет он, давая понять, что разговор закончен. В иные времена огрызнулся бы, уколол побольнее, чтобы Роджерс вздохнул и покачал головой осуждающе — обижаться тот попросту не умел. Но сейчас у Лафейсона не было никакого желания задеть за живое, он даже не завидовал Барнсу, который у Стива был — настоящий, угрюмый, молчаливый. Улыбающийся только ему. Локи качает головой, и кончик медно-рыжего хвоста мягко касается ссутуленных плеч, скользит по чёрному хлопку яркой вспышкой. Роджерс кивает понимающе, почти сочувственно, но не позволяет себе даже переступить порога комнаты. Когда он уходит, Лафейсон сползает с кровати на пол и достаёт оттуда свою коробку с неотправленными письмами, где каждая строка взывала к брату — выла, обнимала неловкими словами и грубой тоской. Стремилась к нему, словно влекомая гравитацией тяжёлая вода, срывающаяся вниз с обрывистых скал — так же неотвратимо и беззаветно. Пальцы дрожат, перебирают бумагу, читают кожей выдавленные в отчаянии строчки, собирают на себя боль и солёную горечь. — Брось, брат. Тебе же всегда нравился Ди Каприо. Родной голос своей реальностью вскрывает ему вены — и Локи готов сдохнуть, лишь бы Тор стал настоящим. — Не в «Титанике», — хрипит он в ответ, не отнимая взгляда от коробки. Вещи брата нетронутыми лежали: неразобранная сумка, наскоро убранная под кровать, да куртка на спинке кровати. Остальное — в личном шкафчике в раздевалках, и Локи никуда ещё не рисковал соваться. — Я привёз тебе сувенир из Абилина, — бестелесная галлюцинация, порождение аменции, шагает неслышно, останавливается перед ним. Кевларовые ботинки костюма испачканы в мелком морском песке. — И какой же? — Лафейсон поднимает взгляд медленно, потому что воздух с каждым мгновением в лёгких будто застревает. На стыках чёрных пластин костюма буреют пятна крови — на животе, на руках, на груди. Шлем Тора разбит вполовину, и волосы такие же, слипшиеся острыми иглами. Правый глаз не открывается, залитый бурой кровью, и Локи кажется, что его вовсе нет. — Вот, — галлюцинация улыбается, счастливая в своём безумии, и протягивает брату собственное сердце. Оно ещё бьётся на ладони, влажно блестит в тусклом свете люминесцентной лампы под потолком, исходит багрянцем, выталкивая из себя остатки алой крови. Капли вязко стекают с чужих пальцев гранатовым сиропом, падают на пол реальные настолько, что Лафейсон готов поставить своё безумие под вопрос. — Тебе не нравится? — Тор склоняет голову к плечу, в голосе его сквозит расстройство. — Тебя здесь нет, — шепчет Локи. — Тебя здесь нет. — Конечно, — легко соглашается мужчина. — Я мёртв. И убил меня — ты, — Одинсон сжимает сердце в мощной своей ладони, утянутой в кевларовую перчатку, и Лафейсон задыхается от приступа резкой режущей боли в груди. Он цепляется пальцами за футболку, оттягивает её прочь, будто бы это способно облегчить приступ, разевает рот в беззвучном крике, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы. Грудь давит ремнями смирительной рубашки, которые удерживает его собственная галлюцинация. — Неправда, — хрип. — Конечно, — снова кивает Тор. — Меня убил кайдзю, потому что ты воротил нос от единственного человека, который любил тебя. — Неправда, — упрямо повторяет Локи, чувствуя, как его отпускает. Сердце колотится в груди, как ошалелое, но не напоминает ему о том, что секунду назад едва не остановилось. — Ты жив, — он не знает, почему вдруг осознаёт это со всей надеждой онкобольного с четвёртой стадией. — Так найди меня, — Одинсон тянет вымазанную в крови руку к его щеке, но развеивается едким туманом за миг до того, как Локи успевает поймать чужую ладонь собственной. …И символизировал гранат в Древней Греции хотя и смерть, и забвение, но также и изобилие, великодушие и надежду на бессмертие. А помимо того — любовь. -- — А ты знаешь, какой человек самый лучший? — Локи лежит на диване, закинув ноги на его спинку и разглядывая перевёрнутую комнату. — Знаю, конечно, — Хела улыбается, падает на диван рядом с братом, устраивая миску с чипсами на коленях. — Самый лучший человек — это тот, кто рядом с тобой. Всегда, — сестра его щёлкает пультом. Тор снова умчался к докам вместе с местными мальчишками удить рыбу и купаться до тех пор, пока соль на коже не будет лежать белым налётом, чтобы потом ввечеру принести с собой домой запах моря. — С чего бы это? Почему не самый сильный и не самый красивый, вот, как Бонд, — Локи переворачивается, едва не падает с дивана, пытается скрыть густо краснеющие уши за лохматыми волосами. — Потому что он твой. Потому и самый лучший, — Хела пожимает плечами. — А никакой не Бонд. Тебя определяет то, что любишь ты сам, а не кто любит тебя. Но самый лучший человек — просто твой без остатка. Она прибавляет громкости, пока брат устраивается на диванных подушках, поджимая острые колени под себя, и старается не думать, с чего вдруг в голову ему пришёл этот вопрос. Локи — подросток, у него чудесный период в жизни, когда будущее кажется будоражащим воображение, прекрасным, а сам ты себе — бессмертным. Бесконечно маленьким и большим одновременно, желающим сжечь мир дотла и объять его руками, подарить ему своё крошечное сердце и всю нерастраченную любовь. Хела любит обоих своих братьев, но видит, как всякий раз глаза Локи влажнеют, когда Тор уходит без него. Она видит, как тот всякий раз возвращается только ради него. — Локи! — старший Одинсон врывается в квартиру вихрем, когда по экрану телевизора ползут финальные титры. Он вызолоченный солнцем, просоленный морем, у него едва зажили разодранные о дно колени и от улыбки его веет теплом. — О, здоровяк, — Хела тянется на диване специально, потому что младший брат уснул на её плече, запрокинув голову. Он сонно моргает и недовольно хмурится. — Я принёс тебе подарок! — всегда невозмутимый Тор вдруг тушуется и улыбается смущённо, пока Локи косится на него из-под недоверчиво нахмуренных бровей. — Это тебе, — он протягивает ему большую, с его широкую ладонь, ракушку. Стенка её тускло блестит перламутром. Локи принимает подарок, мягко очерчивает подушечками пальцев гладкий завиток, ведёт по грани острого края, невольно любуется. Это ведь красивая раковина — а ещё это подарок Тора. Глаза щиплет. — Ты сегодня на море не был, потому я принёс его тебе, — подросток теснит сестру и брата на диване, садится рядом. — А вы тут что смотрите? — заинтересованно произносит он, пока Хела выуживает из-под спины пульт. Он не ждёт благодарности, потому что привык. Локи не говорит ничего, потому что слова считает средством манипуляции, ловкой игрой набора звуков на человеческом подсознании и не боле. Потому он только смущённо пихает его плечом в плечо и отводит взгляд, не выпуская ракушки из рук. — Нравится? Славно, — кивает Тор, делая вид, что его это совершенно не радует. Выходит плохо, но только лишь оттого, что младший Одинсон давным-давно выучил каждую строчку его открытой книги. Наизусть может прочитать, и с закрытыми глазами тоже — по шрифту Брайля, по азбуке Морзе услышать с другого конца света и расшифровать. Потому что ему далеко не ракушка нравится. -- Локи просыпается медленно, его трясёт от холода — окно под потолком распахнуто настежь, и тонкое шерстяное одеяло не спасает. Он садится на постели — колотит и знобит. Мысль догоняет его запоздало, стучит свинцом в висок, нагнетает и не собирается отпускать. В смерть брата не верится, но если отец не намерен своего сына искать, то Лафейсон отыщет его сам. Через маячок в хребте измятого костюма — кабеля ведь оторвались вместе с ним, он должен быть цел, верно? Через расспросы местных моряков, через людей, которые говорят не на мёртвом языке, через море. В конце концов, оно никогда ему не отказывало. В конце концов, ему просто нужно вернуть своё.