воины вереска

Если потеряю колесо, То у неба одолжу луну, Жадно раздирая горизонт и время. Знай, я обязательно вернусь.

Море торопливо, жадно лижет бок блестящего судёнышка Квилла — на ржавую шхуну подобное не тянет, мыслей о Титанике не вызывает, но и едва ли похоже на самое надёжное в мире транспортное средство. В основном опасения вызывает капитан корабля в лице Питера, который таскает на лице странного вида маску с красными линзами — говорит, чтобы кожу не разъедал солёный холодный ветер и глаза не жгло им же. Локи не пытается осуждать: у всех свои тараканы в голове размером с ладонь. Локи не пытается осуждать — но чувствует, как с таким капитаном у него развивается морская болезнь, и он готов благодарить бога за то, что не позавтракал. — Сколько ещё плыть? — Одинсон зеленеет лицом и сглатывает горькую вязкую слюну, мечтая выброситься за борт прямо сейчас, лишь бы не продолжать этой пытки. — Мы идём на двадцати восьми узлах, больше я из своего старичка не выжму, — голос Питера искажается маской, и Локи очень хочется ему сейчас в глаза посмотреть. — Это где-то часов семь пути, если продолжать держать скорость. А мы плывём минут двадцать, — по голосу засранца слышно, что он смеётся. Одинсона, впрочем, слишком тошнит, чтобы попытаться надрать ему задницу. Море за бортом исходит в злую белую пену, словно планирует отомстить этим двоим неутомимым самоубийцам при любом удобном случае. Столкнуть на рифы, не дать разглядеть свет маяка в тяжёлом прибрежном тумане, натравить на них тварей, подобных кайдзю — разве что, пожалуй, поменьше. Одушевлённое существо, бурное и неуправляемое, но временами — ласковое и спокойное, и сейчас оно позволяет рассекать гладь тяжёлой свинцовой воды. Корабль идёт со скоростью достаточной — выжать все возможные тридцать два узла можно только из военных лёгких катеров или судна на воздушной подушке, а этой «старушке», явно собранной из деталей с чёрного рынка, скорость выше той, с которой они идут сейчас, и не снилась. Судно скачет по волнам, навевая мысли о напрасно съеденной яичнице, и Локи чертовски рад, что быстрее они идти не могут. — А что ты там планируешь забирать-то? — интересуется Квилл, бесстрашно оставляя корабль на автопилоте — Одинсон не разбирается и лезть в такие тонкости не хочет. Он и без того счастлив, что не пришлось миновать триста с лишним километров вплавь. — Какая твоя печаль? — Локи цепляется побелевшими пальцами за борт судна, пока капли горькой морской воды и холодный воздух понемногу приводят его в чувство. Рыжий хвост полощется на ветру нервным пламенем, и Питер разглядывает медные волосы с интересом — брови-то у мужчины остались угольно-чёрными. — Кто владеет информацией — владеет миром! — Квилл воздевает указательный палец к небу и хмурится под своей маской, глядя на то, как сильнее зеленеет его пассажир. Он хлопает себя по карманам, вытаскивает на свет божий горсть разноцветной карамели в шуршащей обёртке и протягивает Локи. — Угощайся, тошнить перестанет. Одинсон не отбрыкивается — послушно цепляет с чужой ладони три конфеты, одну кладёт за щёку — мятную свежесть раскатывать на языке оказывается куда приятнее, чем прогорклый привкус желчи. Два оставшихся леденца прячет в карман: плыть ещё далековато. — Если у тебя вестибулярный аппарат слабый, то легче не станет, — Квилл сочувственно хлопает его по плечу. — Но, видать, тот второй пилот, за которым едешь, очень дорог тебе, раз уж ты на такие жертвы идёшь. Локи морщится — Дракс, конечно же, успел разболтать этому аферисту цель поездки, а Питер только и строил из себя приличного человека, знать не знающего о том, что «его». — Дорог? Да с чего ты решил… — Можешь считать меня идиотом, но у тебя на лице всё написано. -- «Дорогой брат, несмотря на то, что ни одно из этих писем отправлено не будет, я не в силах перестать писать. Так можно представить, будто ты слышишь меня, будто ты здесь. Не виделись едва больше недели, а мне кажется — вечность. Связаться с тобой тоже не выходит. «Дремучий лес», можешь представить себе?.. Прямо как дома.» -- Когда свет маяка наконец-то разрезает туманную вечернюю дымку, проходит больше восьми часов. Постоянно идти на одной скорости не выходило — капитан корабля из Квилла был ничуть не хуже эмпата, умело обходил слишком высокие волны и лавировал между появлявшихся то здесь, то там острых скал. Море здесь было и впрямь непредсказуемое, и Одинсон понял, что Питер ничуть не пытался набить себе цену, когда говорил, что до Эсвика в такое время только самоубийцы пойдут. Локи очень повезло на такого же безумца наткнуться. — Ну, а что мне терять? — Квилл пожимает плечами, стоя в капитанской рубке. На нём нет маски — и промелькнувшее на мгновение горькое выражение отчаяния на его лице впечатывается в память за счёт контраста. За последние сутки Питер подаёт себя как славный малый, вечно неунывающий — и таким видеть его становится страшно, даром даже, что Одинсон его и не знает толком. — Вот и согласился. К тому же вдруг кому оттуда к нам добраться нужно будет, помимо тебя? Останусь в выигрыше, — чужие губы вновь растягиваются в самодовольной улыбке. — Останешься, — хмыкает Локи, рассчитавшийся с ним ещё на берегу. Тошнит меньше — но от разноцветных мятных конфет уже сводит скулы. Берег вылезает из тумана понемногу, гордый, взмывающийся над водной гладью неприступной крепостью. На вонзившейся в море скале внизу стоит маяк — бело-красный, в темноте превратившийся лишь в разные оттенки серого. Квилл выхватывает взглядом пристань, снова цепляет на лицо маску и идёт швартовать своё драгоценное судно, пока Одинсон до рези в глазах вглядывается в очертания суши. -- «Брат, время мешается в кашу. Глаз понемногу заживает — представляю, сколько бы ты нашутил, увидев меня теперь! — но на ноги я встану ещё не скоро. То, что встану — даже сомнений нет. Но нужно ждать, пока срастутся трещины в пояснице: позвонки повреждены. Я всё ещё помню твой испуганный взгляд — и мысли, кажется, тоже, потому что мы в дрифте были. Обещай не тосковать по мне.» -- Локи сходит на скрипучий дощатый помост, просоленный насквозь — дерево стало твёрже камня от такой обработки, и здесь, в бухте за маяком, можно не бояться, что грубые волны сожрут пристань с потрохами. Питер соскакивает следом, привязывая толстый канат к крюку, оглаживая бок своей «старушки» с болезненной нежностью. У него, кажется, и правда никого нет. — Идём, — Квилл засовывает руки в карманы и нахохливается — на берегу его почему-то раздражает холодный ветер. — Отсюда я один пойду, — твёрдым тоном, возражений не терпящим, произносит Локи. Он вынимает из рюкзака коммуникатор и смотрит на то, как зелёная и синяя точки находятся друг к другу критически близко. Одинсон увеличивает карту, запрашивает фото со спутника — и смотрит на рассыпанный наверху десяток деревянных домиков. В одном из них — Тор. — Брат, — слово срывается с языка раньше, чем Локи успевает подумать, и греет иррационально, томительно сладко. У него даже мысли не закрадывается, что Тор может быть уже мёртв. — Так пилот — твой брат? — интересуется Квилл, зябко пряча лицо в высоком воротнике куртки. — Неродной, — качает головой Одинсон, не находя в себе сил огрызаться. Синяя точка на карте так близко, что только руку протяни — и прикоснёшься. — Я с тобой пойду. Переночую там у кого-нибудь, — Питеру нужна компания, и даже такой угрюмый, но воодушевлённый человек за неё сойдёт. Мысли Локи заняты совсем другим. Они поднимаются по крутой, в скалу всечённой лестнице — металлический поручень проржавевший, солёный, оставляет на ладони рыжий след. Не держаться не выходит — ботинки скользят по рельефным ступеням, ноги не держат. То ли от морской качки, то ли ещё от чего. Земля под ногами мёрзлая, грязью к подошве не липнет, но Одинсону было бы плевать, будь она раскисшей или исчезни вовсе. Его сейчас интересует совсем не это — и он вглядывается в огоньки окон домов, раскинувшихся десятком. Сверяется с коммуникатором и шагает вперёд уверенно, не дожидаясь, пока его догонит Питер. Качки он уже не чувствует, только гипнотизирует взглядом синюю точку на экране. Ему кажется, что он слышит размеренный спокойный стук чужого сердца, пока на небе расцветают точки звёзд. Но перед нужной, кажется, дверью, ноги его подводят. Колени дрожат — и Квилл заглядывает ему через плечо, недоумевающий. — Ты чего замер? Вроде правильно всё, добрались. — Заткнись, — хрипит Локи, занося руку, чтобы постучаться. Кости сталкиваются с деревом — хочется забарабанить всем кулаком, зло, яростно, но Одинсон вдруг цепенеет. Плечи мнёт судорогой, пока страх липкими ладонями ведёт по чужой коже. Дверь распахивается почти во всю ширину — хозяева бесстрашные — и являет взору мужчин долговязую хмурую девушку с кофейной кожей. Такой нежный загар никак не вяжется с нордической бледностью местных, но чудесным образом брюнетке идёт. — Вы кто такие? — она не торопится впускать незваных озябших гостей внутрь, пока из-за её плеча вырисовывается бледнокожая рыжая девушка. Ни единой общей черты — только взгляд такой же колючий, неприветливый, того и гляди из-за пазухи нож достанет. — Где я могу найти моего брата? — Локи сглатывает — в горле сухо, словно наждаком прошёлся. Девушки переглядываются своими невозможными глазами, и когда брюнетка отходит в одну сторону, рыжая шагает в противоположную. — Он тебя не ждал, — произносит первая. — Небула тебя отведёт, — она вздыхает. — А ты с ним? — Да, — Питер обмирает ничуть не хуже Одинсона, но если тот в себе силы находит снять ботинки на пороге и идти следом за Небулой, то Квилл только обнимает взглядом чужие загорелые плечи. — А как вас зовут, мисс? — Гамора. Проходи, хватит мне дом морозить! Локи шагает коридором следом за чужой рыжей макушкой и чувствует себя точно во сне. Он задумчиво ведёт пальцами по стене и забывает следить за дорогой — едва не врезается в остановившуюся перед закрытой дверью Небулой. — Иди один. Посмотришь, насколько он плох, — она хмурится, а потом сочувственно хлопает его по плечу. — Идёт на поправку, но без особого желания. Смотри, не испорти всё. — В этом я хорош, — вздыхает Локи, пропуская Небулу назад и прислушиваясь к её удаляющимся шагам. Синяя точка на коммуникаторе непозволительно близко. Одинсон протягивает руку к двери и стучит. -- «Дорогой брат. Ты и так всё знаешь.»