воины вереска

Я ещё не разучился радоваться, Рисую осколками кирпичей, В резиновых сапогах не страшно мерить весной ногами ручей, Красные яблоки падают вниз, когда ветер сильнее дует; Тише, меня зовут есть! Я не голоден, но никого не волнует.

Дверь даже не скрипит — открывается бесшумно, пропуская Локи в полумрак комнаты: внутри горит только лампа на крохотном столике возле кровати. Под одеялом лежит человек: через голову его тянется белая повязка, закрывающая правый глаз, левый — закрыт. Под его руками — пара листков бумаги, исписанных убористым почерком от и до, но странно скачущих со строчки на строчку, это Одинсон даже отсюда видит. На столе лежит ручка без колпачка — он укатился к ножке кровати, замер на деревянном полу. Локи жадно собирает по крупице детали убранства комнаты, стараясь только взглядом к Тору — не возвращаться. Потому что от вида его глаза щиплет и в носу колет предательски, заставляя пялиться на потолок, лишь бы не отдать себя на растерзание тому облегчению, что гудит в груди. Одинсон делает шаг ногами, которые в коленях не гнутся. Ещё один. Ещё. Комната пытается сделать сальто, вышибив у младшего Одинсона почву из-под ног, но он только отмахивается, продолжая идти к брату, словно к собственному маяку. Самому надёжному, самому крепкому — и самому сломанному. Из-под белой повязки торчит чёрная нитка шва, и Локи тяжело сглатывает сухим горлом. Тор теперь на отца ещё больше похож, словно постарел за неделю на добрый десяток лет. Одинсон чувствует, как колени подгибаются предательски, — и стучит в пол суставами прямо у чужой кровати, цепляется пальцами за кипенно-белую простынь, которая слегка пахнет порошком, но больше — братом. Домашней горечью, сильнее всего — на сгибе локтя, он помнит, но прикасаться к нему боится. Словно могучий норвежец истает миражом, и очнётся Локи в своей комнатке шаттердома, один, с пустой соседней койкой и дырой в груди. И останутся ему только галлюцинации. Он комкает в пальцах простынь, делая из неё спасательный круг, и замирает ледяным изваянием, когда Тор едва слышно полусонно мычит и лениво приоткрывает глаз. Локи хочется взвыть, потому что брат всегда так просыпался, целую тысячу лет, и сейчас сбрасывает с себя дремоту точно так же, словно и не произошло ничего, словно и не думал о нём никто, что тот мёртв. Словно они снова учатся в одном институте на разных курсах, и Тору скоро выпускаться уже, а Локи красит ногти на руках в чёрный и плакаты по стенам развешивает. Через открытое окно в их общую комнату золотистым лучом вползает солнце — в нём танцует пыль, баснословное её количество, которое в полумраке вечном и не видно. Но сейчас — сейчас лето. За окном изумрудная зелень старого дуба, который стучит ветками в стекло в непогоду, а открытка на стене выцвела, и старый полароидный снимок — тоже. Они там счастливые. Хела улыбается, пока они виснут на ней мёртвым грузом. Дети... — Локи? — Тор прекрасно помнит всё, от начала и до самого сейчас, как и держит в уме чужое нежелание ему братом быть. От звука собственного имени младшего Одинсона скручивает, притягивает лбом к простыни рядом с тёплой чужой рукой. В переносицу словно отвёртку воткнули, и дыхание сбивается, срывается на глухой всхлип, а остановиться не представляется возможным. Как набирает скорость по наклонной вагонетка без управления, гружёная тяжёлым каменным углём, так и Локи чувствует, как события всех прошедших дней, всех минувших месяцев понемногу отпускают его. Его трясёт мелкой дрожью, пока Тор тянет к нему руку. Кладёт тёплую ладонь на плечо — и словно спускает рычаг, отменяет болезненный тремор, успокаивает одним присутствием. Убеждает в собственной реальности. Локи поднимает голову от чужой постели, так и сидя на деревянном полу на коленях, будто ребёнком собирая из кубиков пирамиду и приставая к брату с просьбой поиграть с ним. Тот ведь не откажет. Он же самый лучший, самый родной, самый... Любимый. Вся та храбрость, с которой Одинсон ехал за своим, теряется ещё на пороге, пока ноги его деревенеют в неподвижные непослушные палки. Сейчас вовсе не находится даже толики того мужества, чтобы вымолвить и слово — Локи глядит на Тора с горьким отчаянием, искренне надеясь, что тот всё поймёт сам. Как всегда понимал, не требуя от брата разговорчивости и болтая за двоих. — А я подумал, что у меня опять галлюцинации, — он мягко улыбается и убирает руку с чужого плеча. — Ты живой, — выдавливает Локи, не находя в себе и красноречия привычного, которым столь легко мог управлять людьми. — А что мне станется? Младший Одинсон жмурится до белых мушек перед глазами и зажимает рот рукой, вдыхает шумно — и пытается ещё не сорваться. Не захлебнуться тем, что волной топит изнутри, проступает солью за веками, отчего лицо Тора плывёт перед его глазами. Сильнейший удар под дых наносят не физически — такую боль приносит усталая, измождённая улыбка. Мочи больше нет терпеть — и он сдаётся. Ссутуливает плечи и рыдает беззвучно, только дышит судорожно, пока выпускает эту всю горечь наружу — бьётся в висках мысль о том, что всё позади, что брат жив, что улыбается всё так же, что поправимо всё. Облегчение граничит с истерикой. В комнате тепло, не до духоты жарко, как в шаттердоме, и не холодно настолько, что рукой прикоснись к спинке кровати — и примёрзнешь, а просто комфортно. Самое правильное ощущение дома пробирается в лёгкие запахом дерева, стирального порошка и чужой кожи, успокаивает так ласково, что Локи начинает колотить сильнее. — Бросай это, что ты в самом деле, — в дрожащем голосе Тора — растерянность. — Иди сюда, не могу я пока спуститься к тебе. Он похлопывает по постели рядом с собой — и Одинсон перебирается рядом послушно, сгибается в эмбрион, укладываясь головой на чужое плечо и разметав медно-рыжие волосы по подушке. Кровать чуть шире их шаттердомской койки, но всё равно для двоих человек слишком мала, и тем только хороша. Вблизи Тор пахнет лекарствами. Локи цепляется взглядом за один из листков на его постели, за размашистое «брат», и начинает думать, что не успокоится никогда. Он писал ему письма, отзеркаливал будто, и понимал всё, каждую эмоцию, каждую недовольную морщинку. Бумага шуршит, когда Тор сгребает листы в сторону и хмурится, обнимает брата за плечи, притягивает к себе ближе, намереваясь будто вплавить в грудную клетку и не отпускать примерно, знаете, никогда. Медно-рыжие волосы пахнут горьким морем, и старший Одинсон улыбается. — Как ты меня нашёл? — тихо произносит, потому что его это не совсем интересует. Куда больше — зачем. Локи поднимает левую руку, вытаскивает из-за собственного ворота связку армейских жетонов — а потом на ощупь ищет такие же у брата, холодными пальцами прикасается к горячей груди. С обратной стороны не выбитые буквы, а металл топорщится могильным курганом. — Я не думал, что ты придёшь, — удивлённо выдыхает Тор, сдавая себя с потрохами, выкидывая осточертевший белый флаг. Локи закрывает глаза. — Но ты хотел? Чтобы я пришёл, — голос его всё ещё дрожит, не поддаётся, срывается, но брату его таким слышать можно. — Хотел, — припечатывает старший Одинсон, закрывая глаза следом, успокоенный чужим теплом и тяжёлой рукой на груди. Разговаривать вдруг оказывается не о чем. Как и всегда, молчания им достаточно: всё сказано и без того, языком невербальным, жестами, действиями, солёной водой на коже. Локи слушает, как спокойно стучит чужое сердце, как кто-то ходит на первом этаже и разговаривает вполголоса, как шуршит за окном внезапно начавшийся дождь. Вода стучит по подоконнику, по крыше, гудит в сточной трубе, но внутри, в комнате — тепло и сухо. Одинсон расслабляется. Вытягивается на кровати в полный рост, ложится не то на бок, не то на живот — но наполовину на Тора, перекинув руку через его грудь. Так и остаётся поверх одеяла, греет щёку на чужом плече. Они находят друг друга в шрамах и запахе, лежат так следующую тысячу лет, не проваливаясь в сон, словно боясь того, что второй исчезнет, растает, превратится в туман — и потому не разжимают судорожных объятий. Как неизбежно вселенная стремится к энтропии, так же безудержно им суждено друг друга разрушить — но кажется, что это сделали уже за них, решили где-то там наверху, не дав даже шанса возразить или оспорить приговор. Зря эти «кто-то» решили с ними тягаться. Проигрыш — вопрос времени. Мир по спирали замыкается Уроборосом, и Одинсоны возвращаются к началу, когда у них никого, кроме друг друга, не было. Разочарования это не приносит, лишь оставляет на море штиль, мёртвое спокойствие водной глади, в которой отражается бархатное небо в точках звёзд — и начинает казаться, будто гравитации нет. Нет земли, маяка, домов и кайдзю, только бесконечность исчерченного в Млечный путь тёмно-синего полотна. В детстве Локи любил собирать с братом кубики, замки и подбирать правильные куски пазлов — а сейчас ему придётся собирать самого Тора, по осколкам собирать, возвращать своё себе. Никто не смеет их ломать кроме них самих.