монреаль

winner – sentimental

Из кинотеатра они возвращаются после полуночи, по тихим и практически безлюдным улицам, и молчат как люди, которым совершенно нечего друг другу сказать. Джемин и рад бы, но его постоянно останавливает какая-то невидимая преграда, что сдавливает его в тисках, не дает дышать, будто бы уберегая от какого-то ложного выбора, попытки оступиться. Но вот они останавливаются под одиноким уличным фонарем, свет которого плавно ложится на ренджуново лицо жидким золотом, и Джемин думает, что ему проще переступить через себя и сказать правду, нежели солгать, и ложь эта будет совершенно необдуманная и глупая. Ложь, которая невесть в чем заключается. – Когда я был маленький, – говорит он, параллельно доставая из кармана джинсовки черный маркер, – то постоянно рисовал журавлей, у которых не было крыльев. Ренджун молчит и просто смотрит на него пытливо, как ребенок. – Можно твою руку? – в решительности спрашивает Джемин и дожидается утвердительного кивка. Закатывая рукав, он касается чужого нежного, молочно-бледного запястья кончиком маркера и пытается вспомнить, как у него получалось это в детстве. Легко и просто, совсем без боли? Что же, вряд ли так получится сейчас. Он вдавливает кончик в ватную кожу и плавно ведет первую кривоватую линию. Ренджун замирает и даже как будто затаивает дыхание. – Со временем я понял, – продолжает Джемин, тем не менее будучи крайне сосредоточенным, – что мои журавли – это всего лишь люди. Такие, как я и ты, такие, как старушка, что сейчас невесть откуда плетется домой одна по другой стороне улицы. Ренджун вскидывает голову и выдыхает как-то удивленно, будто увидел – и правда, старушка! – и смотрит на дрожащие джеминовы пальцы снова. – Люди, у которых отняли что-то важное. – Спасибо, – тихо роняет Ренджун, рассматривая рисунок на своем запястье. Джемин быстро рисует журавля и себе, кривого и смазанного, но все еще – такого же, как на страницах всех его детских альбомов. – А можно спросить? Джемин смеряет его недоверчивым взглядом, но кивает: – Можно. – Зачем ты все-таки защитил меня в тот раз? Джемин вздыхает. Не то чтобы он не был готов к подобному разговору, просто эта тема странно его обременяет. Наверное, он просто привык защищать слабых. Но если он скажет об этом Ренджуну, тот наверняка возразит, ответит, что не слабак; и тогда уже Джемин самого себя поставит в идиотское положение. В положение мальчишки, который запутался и сам не знает, чего хочет. Он протягивает вперед руку, подносит свое запястье к запястью Ренджуна и долго смотрит на своих кривоватых журавлей, которые говорят ему обо всем и ни о чем одновременно. – Джено запутался, – Джемин опускает руку и прячет ее в карман. – Он ревнивый и вспыльчивый, из-за чего потерял девушку, которую любил. Он из тех сложных людей, которые не могут успокоиться, даже когда получают все, чего так жадно хотели. И я понятия не имею, как тебя угораздило влюбиться в такого, как он. – Я не влюбился… – Ренджун отрицает совсем робко. – Брось, – Джемин немного злится и, не вытаскивая рук из карманов, начинает плестись вниз по улице. Он слышит и спиной чувствует, как Ренджун его догоняет. – Взгляни правде в глаза. Почему ты не запал на кого-то простого и доброго, на кого-то, кому бы ты понравился тоже? – Сердцу не прикажешь, знаешь ведь, – Ренджун опускает взгляд к асфальту и тихо шмыгает носом. Джемин останавливается на секунду и смеряет его безнадежным взглядом. – Знаю. Удивительным образом они доходят до ворот школы, светло-серых и сейчас, ясное дело, закрытых. Джемин мимолетно осматривает безлюдный, темный, мертвый школьный двор, и украдкой замечает, что Ренджун дрожит. Замерз? Или просто боится гулять по ночам? Скорее второе, потому что лето стоит неизменно теплое, почти жаркое даже в полночь. – Ты далеко живешь? – спрашивает Джемин, и Ренджун недоверчиво хмурится. – Да нет, от школы минут десять пешком, – он кивает куда-то за угол. – Тогда пошли, провожу тебя, – и Джемин устремляется в нужную сторону. Ренджун поначалу не идет следом, и тогда он оборачивается, нетерпеливо вскидывая брови. – Прослежу, чтобы к тебе никто не пристал, а то ты ведь развалишься от пинка. Идем.

.

После разговора с Минхеном для Донхека все будто и становится на свои места, но какая-то одна большая загадка остается неразгаданной и не дает ему спать. В эту ночь его как-то особенно тянет к Минхену, тянет вжаться в него всем телом, уткнуться носом в мягкую кожу, вдохнуть его и почувствовать. Они неожиданно сближаются, и Донхек даже удивляется тому факту, что сам он ждал этого удивительно долго. Непозволительно долго, как будто целую вечность. В спокойствии проходит еще целый день, за который Донхек успевает дочитать комикс, любезно одолженный Ренджуном, подремать в саду, прибраться в комнате (он не любит оставлять это прислуге) и сделать себе грейпфрутовый фреш. Все это время за ним неизменно ходит следом странная тревога, от которой Донхек и рад бы избавиться, но понятия не имеет, как. Он постоянно достает из кармана телефон в надежде увидеть новое сообщение от Минхена или пропущенный звонок, который он не услышал, потому что спал, но этого не происходит. С этой странной тревогой он бродит по дворцу, именуемому домом, до самого вечера, и выдыхает с облегчением, только когда уставший после трудного дня Минхен переступает порог. Донхек был на его работе однажды, и там действительно происходит мало интересного. Все только носятся с какими-то бумагами, переговариваются, спорят, ругаются; разливается кофе (подошвы липнут к паркету), ломаются карандаши, где-то в углу усердно гудит принтер и шумит полуденный выпуск новостей. И Минхен всему этому – начальник. Он полностью самостоятелен, но от отца не отрекается, часто помогая ему с государственными делами. Иногда даже интересно, что о нем думают на работе, как о нем говорят. Донхек не удивится, если узнает, что в Минхена безнадежно влюблена вся женская часть коллектива. – Как дела? – спрашивает Донхек, стоя в дверном проеме. – Нормально, – Минхен выглядит непривычно раздраженным, хоть и видно, что он пытается тщательно это скрывать. А еще от него как-то странно тянет нотками не его парфюма, и Донхек, в общем-то, не придал бы этому никакого значения, если бы не знал минхенов запах слишком хорошо. – Все в порядке? – уточняет он, хоть ему и самому вдруг становится неспокойно. Минхен не отвечает. – Я ужин приготовил. – Отлично, давай поужинаем. Минхен делает все скорее машинально: вымывает руки, садится за стол напротив Донхека, закатывает рукава рубашки и немедля принимается есть. Донхеку кусок в горло не лезет, и он просто молча наблюдает за каждым чужим жестом, за каждым движением минхеновых пальцев. Он снова такой, как в двадцать пять – холоден, но готов вспыхнуть, как спичка, от любого неосторожного слова в свой адрес. Вот Донхек и молчит. Он уже спросил, все ли в порядке. Ему не ответили. – Спасибо, – Минхен съедает все быстро и подрывается с места, направляясь прочь. Донхек, не выдержав, встает, едва не опрокинув стул, и решительно следует за ним. Взбежав вверх по лестнице, неторопливо шагает по коридору, прямо за чужой спиной, и молчит, даже не дышит. Мысленно он готовит громкую тираду о том, что не понимает, что снова пошло не так, все ведь было нормально, они даже пришли к взаимопониманию, и господи, Минхен, почему ты такой непостоянный. Но Минхен захлопывает дверь своей комнаты прямо перед его носом, прежде чем Донхек успевает переступить порог. Он обессиленно падает на холодное темное дерево, упирается в него лбом, прикрывает глаза и шумно вздыхает. Как же ему тяжело. Кто бы знал, как ему тяжело. Он идет в свою комнату, запирается тоже, и его странно штормит. Он все думает, что с Минхеном происходит на этот раз. Проблемы на работе? Нервозность из-за алкоголя? Новые упреки Минсу? Или, быть может, угрызения совести? Страшно представить. Страшно представить, Донхек и не хочет. Он с ногами забирается на кровать, берет в руки вычитанный вдоль и поперек комикс и пролистывает его еще раз, будто в надежде найти что-то новое. В комиксах все так просто – гораздо проще, чем в жизни. В комиксах есть плохие персонажи и есть хорошие; и обо всех черным по белому написано, и не нужно разбираться, у кого что в мыслях творится. Выдуманных людей так просто читать, реальных – почти невозможно. Погрузившись в красочную вселенную комикса, о котором Ренджун наверняка будет расспрашивать при следующей встрече, Донхек отвлекается лишь тогда, когда слышит звонок в дверь с нижнего этажа. Он быстро спрыгивает с кровати, выбегает в коридор и спускается по лестнице, желая узнать, кого в такое время к ним принесло. В прихожей он видит Суен – промокшую до нитки (удивительно, но Донхек только сейчас заметил, что началась гроза), ужасно бледную и какую-то совсем чужую; он еще ни разу не видел ее такой. Она разматывает накинутый на шею шарф, дрожащими руками расправляет прилипшие к лицу мокрые пряди волос и наконец смотрит на Донхека тоже. – Он у себя? – спрашивает Суен вместо приветствия и, не дожидаясь ответа, спешит подняться наверх. Донхек следует за ней, пытаясь догнать, и у него очень много вопросов. Он останавливается за спиной Суен, когда та со всей силы колотит руками в минхенову дверь – удивительно, как она не сбивает костяшки в кровь. – Он не откроет. Он открывает. – Нам нужно поговорить, – выдает Суен, и от этого ее голоса даже Донхеку не по себе. Минхен по очереди обводит их взглядом, а потом останавливается на Суен и сдается. – Заходи. Перед Донхеком снова закрывается дверь, и он чувствует себя так, будто его отрезали от чего-то важного. Он все ждет, когда там начнет биться посуда, кружки, статуэтки и пепельницы, когда Суен заплачет или закричит от того, что Минхен снова сказал что-то не то или сделал что-то не так. Но из комнаты не слышно ничего, удивительная тишина стоит и в коридорах, и Донхек, поддавшись порыву, распахивает одно из окон, чтобы услышать хотя бы грозу и почувствовать ее запах. Суен выходит из комнаты быстро, минут через десять-пятнадцать. Вид у нее не лучше, а сейчас она еще и дышит как-то странно тяжело. Они с Донхеком сталкиваются в коридоре, и Донхек беспокоится так, будто только что обсуждался вопрос, от которого зависит его жизнь. – Так ты скажешь мне, что случилось? – он нетерпеливо топчется на месте. Суен смотрит на него какое-то время стеклянно-пустым взглядом, а потом лишь вздыхает. – Прости, – и проходит мимо, направляясь прочь. Донхек оборачивается и смотрит ей вслед, пока она не скрывается из виду. «Ну и что это было?» Он подходит к комнате Минхена, останавливается возле двери, дергает за ручку, но, конечно же, тщетно. Его будто отделяют от чего-то, не дают познать нечто действительно важное, и это просто убивает его. Он сверлит взглядом запертую дверь, будто пытается прожечь в ней дыру и увидеть Минхена – расстроенного, отчужденного, злого, да хоть какого-нибудь. – А ты? – шепотом роняет он. – А ты скажешь мне, что происходит? Он идет и снова запирается в комнате, падает обессиленно на кровать и, уткнувшись носом в подушку, почти хочет плакать; но не плачет. Наверное, он просто все еще ребенок. Наверное, взрослые не считают нужным делиться с ним некоторыми вещами. Не доверяют ему? Не доверяют. Ну и пусть. В дверь вдруг стучат, и Донхек подрывается с кровати так резко, будто его ударило током. Но это всего лишь их домработница, которая по вечерам поливает цветы.

.

– Так ты любишь комиксы? – Джемин закуривает, и кажется, что ему просто нечем больше начать разговор. – Про супергероев? Ренджун отмахивается от сигаретного дыма, но дальше на скамейке не отодвигается. – А ты откуда знаешь? – он удивленно вскидывает брови. – Донхек рассказал, – Джемин пожимает плечами, разглядывая свои треснувшие наручные часы. Говорит, разбил, когда был в своем последнем запое. Ренджун надеется, что он шутит. – В детском доме комиксов было мало, и многие из них я перечитывал по десять, а то и по двадцать раз. Под одеялом после отбоя. Он усмехается с горечью, будто от этих воспоминаний ему больно, и Ренджун совсем не знает, должен ли что-то сказать. Наверное, нет. Но да, он любит комиксы и любит их чертовски сильно. Ведь они так прекрасно помогают сбежать от серой реальности, в которой, как кажется, нет вообще ничего хорошего. Куда лучше переживать за нарисованных персонажей, и если они и умирают, то не умирают по-настоящему; от этого действительно легчает. – Сейчас Джено придет, – нарушает молчание Джемин, и у Ренджуна что-то внутри болезненно трескается. – Я его позвал. «Зачем?» – Чтобы вы поговорили. Ренджун хочет встать и молча сбежать прямо сейчас, но не успевает, потому что уже видит, как Джено плетется вдалеке, по мощеной парковой дорожке, мимо редких прохожих, докуривает и некрасиво бросает окурок прямо себе под ноги, затаптывая его изношенными кроссовками. Он пожимает руку Джемину, смеряет Ренджуна неодобрительным взглядом, но все же садится на лавочку рядом с ним. И Ренджун оказывается зажатым между ними двумя, как в тупике, тощей безвольной куклой, что от давления вот-вот разорвется на мелкое разноцветное конфетти. – Вы помирились? – решается спросить он. – Мы же не девочки, чтобы ссориться и мириться, – сидящий рядом Джено усмехается, и странно, но от запаха его сигарет Ренджун больше не чувствует ни расслабления, ни отвращения. Сейчас ему рядом с Джено попросту никак, и он даже не знает, может ли этому радоваться. – Ну получил он по роже, в следующий раз и я получу. – Ага, получишь, – Джемин затягивается, глядя прямо перед собой, а после – чуть выше, куда-то на небо; и странно, но Ренджуну вдруг хочется сильнее прижаться к нему, как к какому-то вселенскому источнику спокойствия. Но пока он голым предплечьем чувствует тепло его кожи, и ему уже хватает. – Скорее я пить и курить брошу, чем тебя кто-то посмеет ударить. – Тоже верно, – соглашается Джено и снова привлекает внимание Ренджуна к себе. Ренджун разглядывает его пристально, с ювелирной внимательностью, и пытается отыскать черты, в которые влюбился однажды; что-нибудь из того, что его до боли привлекло. Ищет-ищет и никак не может найти. Может, Ренджун отвлекся, может, перелюбил, но сейчас он будто смотрит на совсем чужого человека. Джено вдруг поворачивается к нему, и они случайно сталкиваются взглядами. Никогда они еще не были так близко, Ренджун забывает дышать. – Ты это, – Джено вздыхает, будто тяжело говорить, будто сотни маленьких стеклышек в горле, – прости, что я тебя бил. Ладно? – Что? – Ренджун переспрашивает не потому, что не расслышал, а потому, что не может поверить. – Я сказал, прости, – повторяет Джено уже увереннее, и в глазах его нет ни капли прежнего презрения к кому-то или чему-то; наверное, это возвращается приливами, и сейчас у него штиль. – Если сможешь. Простить Ренджун точно сможет однажды, но вот ответить хоть что-то сейчас – нереально. Он отводит взгляд и кивает, пытается успокоить свои дрожащие руки, и не помогает ему даже эта призрачная радость от осознания того, что все (возможно?) наконец-то прошло. Джено сидит с ними еще какое-то время, успевает скурить полсигареты, а после прощается и уходит прочь, оправдывая себя тем, что не пропускает ни единого матча Лиги чемпионов по телевизору. Глядя ему в спину, глядя на апельсиновый закат, что окружает его, Ренджун осознает то, что должен был осознать с самого начала. Он поворачивается к Джемину. – Это же ты попросил его извиниться, да? – Может быть, и я, – Джемин даже не отрицает и тушит сигарету о скамейку. – Но раскаялся он сам, позвонил мне и спросил, что может сделать, чтобы «исправить свое скотское поведение». Я ответил, что мне ничего не нужно, но подумал, что тебе ему точно найдется что сказать. Джеминова правильность не кажется чем-то поддельным и пустым. Он будто расплачивается за какие-то свои прежние проступки, но Ренджуну не очень-то и хочется разбираться. Ему нравится думать, что в мире просто остались хорошие люди, сторонники справедливости и добра. Герои. Такие, знаете, как из комиксов. Он не выдерживает прилива этой странной ребяческой нежности и просто роняет голову Джемину на костлявое плечо, надеясь, что его не оттолкнут и не обругают. Но Джемин, напротив, придвигается ближе и принимается указательным пальцем обводить смазанные контуры вчерашнего журавля на ренджуновом запястье. – Маркер скотина, – он тихо усмехается, – с первого раза не смоется. – Спасибо, – шепчет Ренджун в ответ.

.

Понедельник. У Донхека странная ломка неизвестно по чему. (Или по кому?) Он пробует гулять, смотреть тупые шоу по телевизору, читать, но каждый раз, когда они с Минхеном сталкиваются лицом к лицу где-нибудь в коридоре, у Донхека будто вся прошлая жизнь стирается невидимым ластиком. Он смотрит Минхену в глаза, чувствует его запах и так сильно хочет коснуться хотя бы ткани его рубашки, свежей и выстиранной до хруста. Но Минхен лишь смеряет его своим повседневным взглядом и проходит мимо. Сделать кофе.

.

Вторник. Сегодня приходит Ренджун. Он говорит, что все здорово, что ему больше не больно, и Донхек даже немного завидует этому (должно быть, удивительному) чувству. Они пьют чай, едят печенье, обсуждают комиксы и делают все как самые настоящие друзья. У Ренджуна мечтательный взгляд, взгляд влюбленного мальчишки. У Донхека и самого был такой, когда он только стал понимать, что любит Минхена. Что действительно, черт возьми, любит Минхена. И любит совсем не как отца. Вечером Ренджун уходит, и Донхек снова наедине с тяжелыми серыми стенами, которые просто выедают его чертов мозг. Он отпускает прислугу и прибирается сам, смахивает пыль со стеллажей, танцует среди дорогих статуэток и ваз и на какое-то время даже забывает, что ему больно. Он танцует под какую-то попсовую песенку прямо в гостиной и оттого не слышит, как приходит Минхен. – Привет, – Донхек растерянно оборачивается, пытаясь выровнять дыхание, и следом подбегает к колонке, чтобы сделать музыку тише. – Привет, – сегодня настроение у Минхена получше – он даже роняет небрежную улыбку на пороге комнаты, но потом все равно уходит, вновь оставляя Донхека наедине с этим кошмарным чувством какой-то странной незавершенности. К ужину он не спускается.

.

Среда. Сегодня Донхеку не хочется ни спать, ни танцевать. Минхен уходит рано утром и даже не прощается, а когда вечером он возвращается, от него снова пахнет чужим парфюмом, и это происходит с такой завидной периодичностью, что Донхек начинает сходить с ума от догадок, как нервная жена, которая преследует мужа, надеясь однажды застать его с другой женщиной. Минхен ходит к кому-то? Минхен сбегает к кому-то? Да, он не самый верный человек на Земле, но в подобное даже трудно поверить. – Может, хоть поцелуешь меня? – спрашивает Донхек вместо привычного приветствия. – Поцелую, – Минхен кивает и подходит ближе, загоняет его в угол между большой картиной в золотой раме и дверью на кухню и какое-то время просто смотрит сверху вниз, прежде чем немного приподнять его лицо за подбородок. – Только скажи, что скучал. «Если бы ты знал, как я ночами по тебе скучаю». – Очень, – шепотом роняет Донхек и начинает задыхаться, когда наконец чувствует его губы на своих. Но Минхен отстраняется настолько быстро, что Донхек даже не успевает как следует усмирить свое чувство кошмарной, устрашающей жажды. Он так и остается на месте, забившись в угол, и обнимает себя руками; боится коснуться пальцами губ – а вдруг это все было лишь его нелепой выдумкой, красивым сном? Пусть ненадолго, но это все равно приносит долгожданное облегчение.

.

Четверг. Донхек запрыгивает на Минхена со спины неожиданно для них двоих – так, что Минхен от испуга роняет на пол чашку с кофе, и она, естественно, разбивается вдребезги. Донхеку жутко смешно, но Минхен его веселья ни капельки не разделяет. – Слезай, – бормочет он и сам пытается его скинуть, да так старательно, что Донхек почти падает и чудом остается на ногах, но все равно умудряется напороться на один из осколков. – Ну вот. Молодец. Доволен? Донхек кошмарным усилием воли сдерживает слезы и медленно поднимает на него взгляд. – Это я молодец? – он вспыхивает внезапно и со всей силы толкает Минхена ладонями в плечи. Это не особо помогает – тот лишь немного отшатывается назад. – Это ты молодец. Просто самый главный, черт тебя дери! Донхек отскакивает в сторону от осколков, присаживается на подлокотник кресла, которое чудом оказывается за спиной, и старается максимально осторожно вытащить кусочек стекла из ступни. Минхен наблюдает за этим всем взглядом обиженного ребенка, но в конце концов вздыхает и подходит ближе. – Больно? – Больно ли мне? – Донхек усмехается, пачкая пальцы кровью. – Да когда тебя это интересовало… Минхен вдруг берет его на руки – так резко, что Донхек даже не успевает ничего понять. Но он продолжает толкаться, потому что сдаться ему сейчас кажется преступлением. – Отпусти меня! – почти кричит он, хватаясь пальцами за его плечи, руки, за воротник рубашки, толкается и дерется, но все тщетно. – Отпусти, кому говорю! Но Минхен не слушает и относит его в свою комнату. Там кладет на кровать и приносит аптечку. Донхек складывает руки на груди и смотрит в потолок, потому что не может смотреть на него. Минхен молча обрабатывает его рану, молча заматывает ногу бинтом, молча накрывает Донхека одеялом, молча выключает свет и молча выходит на балкон. Когда он возвращается, то садится работать. Донхек очень хочет, чтобы он хоть ненадолго прилег рядом, но отключается прежде, чем решается попросить.

.

Пятница. В пятницу Донхек даже думает, что все наконец-то налаживается. Минхен отвечает на его смски, шлет в ответ какие-то непонятные символы и картинки, отшучивается, скидывает музыку и клипы с Ютуба. Донхек валяется на диване в гостиной весь день, вставая только для того, чтобы принести себе какой-нибудь еды; а потом еда заканчивается, и ему становится совсем скучно. Первая часть дня проходит хорошо. Вторая – отвратительно. Потому что Минхен (впервые в жизни) возвращается домой не один. С ним какая-то девушка, и она смеется, пока руками пытается распутать свои мокрые волосы, и она Донхеку очень сильно кого-то напоминает. Он тенью выплывает в коридор и вдруг ему приходится топить в себе ужасную боль, которая невесть откуда берется и буквально разливается по всему его телу с удивительной скоростью. Минхен с девушкой о чем-то переговариваются, вместе смеются и, кажется, до последнего Донхека не видят. Только несколькими секундами позже, когда девушка поднимает взгляд, чтобы осмотреть дом, Донхека с ног до головы окатывает жутким морозом, и он забывает все существующие слова. – Донхек, не стой столбом и познакомься, – Минхен приятельски подмигивает ему, а у Донхека в голове единственный вопрос – это все шутка или всерьез? Он подходит ближе и пытается смотреть девушке в глаза, но получается наверняка только сквозь, бездумным и пустым взглядом. – Это Сынван. Ты видел ее на моих фотографиях из Канады. Она, оказывается, уже почти год живет в Сеуле, и только неделю назад мы смогли встретиться. Мы были в баре и немного выпили, а потом я решил показать ей дом. Донхек практически все услышанное пропускает мимо ушей, однако отдельные моменты ему удается уловить. У него все еще в мыслях один-единственный четкий вопрос. Он не понимает, почему это все так похоже на театральную постановку. Сынван улыбается своей голливудской улыбкой, спрашивает, где у них кухня, предлагает сделать чай, и позже они с Донхеком сталкиваются возле мраморных столешниц молча, один на один, долго-долго глядя друг другу в глаза. – Я много о тебе слышала, – Сынван не прекращает улыбаться. «Я о вас тоже». От ее улыбки тошнит. – Ты рос здесь восемь лет, ни о чем не жалеешь? Донхеку становится интересно, с чего вдруг она начинает выворачивать его наизнанку. – О чем я могу жалеть? – спокойно спрашивает он. Улыбка Сынван становится несколько неловкой. – Ну, знаешь, с ним не каждый может найти общий язык. И вообще… – Вы в него влюблены, да? – обрывает ее Донхек, непроизвольно делая шаг вперед. – Еще с тех пор, как были с ним в Канаде. Сынван непонимающе хмурится. – Что ты… – Ответьте мне, – дрожащим голосом. Ему действительно нужно знать. – Донхек. Донхек оборачивается, и что-то у него внутри вдребезги разбивается. Он смотрит через плечо на Минхена, стоящего в дверном проеме, – Минхена прежнего, отчужденного и холодного. Будто все эти восемь лет стерлись, исчезли бесследно, отмотались назад, и у Донхека осталась только пропасть на месте той огромной крепости, которую он возвел. Они переглядываются, и Донхек уже думает, как будет залечивать новые раны на сердце, сидя на полу своей комнаты и листая старые детские книжки. В сказках так просто пишут о любви. А вот любовь настоящая. – Прости, он бывает нетактичен, – Минхен вздыхает и подходит к Сынван, тенью проплывая мимо Донхека так, будто никогда его не знал. – Часто говорит что-то невпопад. Сынван понимающе кивает и легко улыбается, а Донхек так и стоит, замерев на месте, как ребенок, которому едва успели купить долгожданную игрушку и тут же ее отобрали. Как ребенок, который долго гнался за воздушным шариком и потерял его. Как ребенок, у которого по крупицам отняли детство. Он шмыгает носом и молчит. Ему больше не восемнадцать. Ему десять, и он сидит на старом коврике в игровой комнате детского дома, мечтательно поглядывая в окно. Ему десять, и он игнорирует существование остывшего какао с противной пленкой, отбоя и взрослых проблем. Ему десять, и они вместе с Хансолем пекут печенье, ему десять, и Джемин впервые показывает ему свой любимый комикс, ему десять, и он тихо плачет под одеялом во время грозы, потому что некому его обнять, ему десять и… – Донхек, поднимайся к себе. Он сдается и поднимается. За закрытой дверью он плачет всю ночь и засыпает к утру, а утром чувствует себя ожившим мертвецом. Ему не хочется ни есть, ни пить, ни дышать. Он изо всех своих ничтожных сил пытался убеждать себя, что Минхен лгал, когда говорил, что между ними нет ничего серьезного; светлого, важного и крепкого. Он лгал, он лгал, он лгал… Неужели он не лгал?.. Донхек зарывается лицом в подушку и сдерживает очередной поток слез. Как раз в этот момент в его комнату отворяется дверь. Минхен молча заходит, закрывает их изнутри, садится на кровать и негромко вздыхает. Донхек лопатками чувствует его уничтожающе пристальный взгляд. – А теперь мы поговорим.