монреаль

Дождливый июль. За окнами льет беспрестанно. Минхен странно молчит – может, ливень вдруг сбил его с толку, заставил резко забыть, о чем хотелось сказать. Донхек смотрит на него своим жутко заплаканным взглядом, обнимает руками колени и молчит тоже, но только потому, что говорить ему страшно. Минхен вздыхает и забирается на кровать, садится рядом, плечом к плечу, и Донхек начинает дрожать от того, что ощущает его настолько близко. – Тебе придется привыкнуть к Сынван, – Донхеку не нравится, что разговор начинается именно с этого. – Она какое-то время будет жить у нас. Со мной. – Но… почему? – Донхек и сам себе звучит жутко растерянным. – Ты так резко сорвался и привел к нам в дом чужую женщину, не объяснив даже, что произошло, и… и я… – Она не чужая, – Минхен вздыхает и находит его руку, переплетая их пальцы. – Для меня нет. Она хочет помочь нам. Донхек, до этого уронивший голову ему на плечо, вновь непонимающе смотрит Минхену в глаза. От его ладони разливается приятное, надежное тепло. Как будто с ним и только с ним Донхек может быть в безопасности. Поразительно, но нигде и ни с кем он не чувствовал себя так. – Слушай, я больше недели метался и не знал, как тебе сказать, но… – Минхен опускает взгляд и смотрит на их сцепленные пальцы. Донхек затаивает дыхание. – Мы с тобой в опасности. На этот раз в серьезной. Донхек растерянно вскидывает брови. – Есть человек, – продолжает Минхен, по-прежнему не решаясь взглянуть ему в глаза, – который знает о нас. И угрожает тем, что расскажет все прессе. Донхек теряется, его бросает в дрожь, и он не знает, что сказать. Для него все происходившее было красивой сказкой, и он никогда всерьез не задумывался над тем, что им с Минхеном нужно скрывать свою любовь. Никогда, кроме, разве что, того дня на пляже. Только тогда, сидя на теплом песке и прикасаясь к Минхену одним-единственным дрожащим пальцем, он очень отдаленно, но осознавал: им действительно нужно скрываться. Никто не должен видеть. Никто не должен знать. И это отвратительно. – Если это произойдет, от нас с тобой ничего не останется, – Минхен крепче сжимает ладонь. – Поэтому я решил найти Сынван. Она побудет моей невестой для прессы. Будто пощечина. – Твоей… невестой? Донхек отпускает его руку и выпрямляется, растерянно глядя на Минхена через плечо. Из него будто живьем сердце вытащили, оставив на его месте зияющую пустоту. Он не понимает, что происходит. Почему все так быстро? Куда делся размеренный темп, безветренные деньки, робкие прикосновения, поцелуи на кухне, в ванной, в спальне под одеялом? Куда делась… жизнь? – Погоди, я не понимаю, – Донхек выдыхает это все резко, в один момент. – Ты будешь притворяться, что вы вместе? Минхен вздыхает и смотрит на него исподлобья виновато, как ребенок. – Кажется, да. Донхек отворачивается и обнимает себя руками, и они сидят так вдвоем, как в некрасивой сцене второсортного сериала, и им будто совсем нечего друг другу сказать. Человек, который знает; пресса тоже может узнать. Их уничтожат, уничтожат, уничтожат… – Прикоснись ко мне хотя бы, – шепотом сквозь слезы просит Донхек. Он слышит шорох постельного белья, а после Минхен обнимает его со спины, бережно, но крепко, и молча утыкается носом куда-то в затылок. Только здесь они могут делать все это. За запертой дверью, за плотно закрытыми шторами, в вакууме и тишине. Только здесь. Нигде больше. – Я люблю тебя, – говорит Донхек, и в этом он всегда честен. Он ждет, что Минхен скажет ему то же самое. Напрасно и долго ждет.

.

«Она красивая». Донхек щурится от солнечного света из окон, когда заходит на кухню. Сынван возится у плиты, перемешивает что-то на сковородке и параллельно с этим курит. Ее светлые волосы собраны в хвост, а на лице нет практически ни капли макияжа. Но она все равно красивая. Почти идеальная. «Как же это бесит». – Доброе утро, – она улыбается, и эту улыбку даже нельзя назвать поддельной. – Минхен еще не проснулся? – А вы не вместе спали? – саркастично бросает в ответ Донхек, наливая себе стакан воды из фильтра. Сынван молчит и тихо прокашливается. – Он выделил мне комнату, – она отходит к холодильнику, чтобы достать овощи, рукколу и еще какую-то ерунду, и когда дверца захлопывается, они с Донхеком случайно встречаются взглядами. – Ту, которая когда-то была твоей. Если сейчас Донхек сожмет кулак чуть сильнее, стакан просто треснет в его руке. «Ты даже комнату у меня украла». Он подходит ближе, а Сынван, наоборот, пятится, в конце концов оказываясь практически прижатой к стене. Она откладывает продукты на столешницу. У нее даже не дрожат веки. Она абсолютно непоколебима, и это просто невозможно вытерпеть. Убивает. Даже едва заметные штрихи возраста в уголках глаз не делают ее хуже. Она напоминает античную статую. А еще от нее пахнет дешевыми сигаретами. Странно. Донхек забирает со столешницы нож, предварительно поставив на место опустевший стакан. «Какого черта ты появилась здесь и все разрушила?» – Что ты делаешь? – голос у Сынван едва слышно дрожит. Медленно переворачивая нож лезвием к себе, Донхек протягивает его Сынван. – Избавь меня от этого ада, – шепотом просит он. – Я не намерен начинать войну, но я всегда к ней готов. Он задыхается, но не отступает, пристально всматриваясь в темную бездну ее глаз. – Да какого черта ты творишь, – Сынван резко перехватывает его запястье и вырывает из руки нож. Лезвие проходится аккурат по ее ладони, несколько капель крови падают на пол. – Доволен? Донхек делает шаг назад и вздрагивает, будто пробуждаясь от видения. Он растерянно рассматривает свои ладони, дрожь в которых никак не может унять, и сам не понимает, что с ним происходит. Это ревность? Ненависть? Ярость влюбленного и разбитого ребенка? – Я… – он переводит взгляд на алые пятна под своими ногами. Сынван смотрит на него не враждебно, а скорее напугано, и держится рукой за порезанную ладонь. – Я принесу аптечку.

.

Раскачиваясь со стороны в сторону, как сумасшедший в смирительной рубашке, Донхек сидит на полу своей комнаты и уже больше часа никуда не выходит. За это время Минхен стучался к нему четыре раза, и каждый раз Донхек его посылал. Он уходил. Не пытался выломать дверь, взломать замок, просунуть внутрь записку – он просто уходил. Такое ощущение, что если прямо сейчас Донхек громко закричит, его никто не услышит. Он спускается вниз, когда Минхен и Сынван обедают. Они прекращают беседу, как только замечают Донхека в дверном проеме. Левая ладонь Сынван обмотана бинтом, который, наверняка пропитавшись кровью и каким-то антисептиком, стал нежно-розовым. Донхек молча обходит обеденный стол и направляется на кухню, чтобы сделать себе бутерброд, или налить сока, или воды, или хоть что-нибудь, лишь бы не было так паршиво. – Зачем ты ей угрожал? – Минхен заходит следом. Донхек знал, что настанет время для этого разговора. – Я не хотел, – он не уверен, что говорит правду. – Я нас спасаю, а ты идешь против меня и все рушишь. Здесь у Донхека внутри что-то будто обрывается. – Спасаешь? – он подлетает к Минхену в упор и пристально смотрит ему в глаза. – Эта женщина за нашим обеденным столом – чертов дьявол. Она хочет выйти за тебя, чтобы отнять у нас все и в конце концов выбросить нас на помойку, неужели ты не видишь? – Я знаю Сынван восемнадцать лет, – минхеново спокойствие в голосе просто убивает. – Она не такая. «А какая она?» Донхек пятится назад и хватается за голову. Ему кажется, что его чертов мозг просто взорвется в следующую минуту. Все это время он старался, убивался, из кожи вон лез, чтобы они с Минхеном сблизились и стали семьей, а Минхен просто берет и рушит это все, как хрупкий карточный домик, по щелчку пальцев, и кажется, что ему совсем не жаль. Кто пожалеет Донхека? Кто? – Тебе стоит прекратить мне мешать, – вздыхает Минхен. – Неужели ты сам не осознаешь всю серьезность ситуации? Если не дать журналистам того, чего они хотят, то нас просто съедят и костей не оставят. Ты этого хочешь? Донхек не знает, что ответить. У него в голове миллион и один вопрос. Да какая разница, кто о них узнал? Какая разница, кто может сказать прессе? Неужели Минхен не собирался и сам признаться со временем? Если только он действительно верил, что все происходящее между ними – серьезно. Но если нет… «Очнись, Донхек, – велит он самому себе, – жизнь – не прекрасная сказка». Если нет, то. – Меня всегда и все бросали, – шепчет он, отворачиваясь к окну и обнимая себя руками. – Я думал, что мы с тобой будем вместе до последнего. – Мы будем, – не сдается Минхен, подходя ближе и кладя ладони ему на плечи. Донхек не чувствует тепла от его прикосновений. Донхек ничего больше не чувствует. – Просто нужно время. – Я устал ждать, – Донхек сбрасывает его руки с себя и оборачивается. Его глаза находятся почти на уровне минхеновых губ, и от этого вдруг становится так горестно, что хочется отвернуться снова, а вдобавок еще и расплакаться. – Надеюсь, ты будешь с ней счастлив. – Не глупи, пожалуйста… Но Донхек уже не слушает – обходит его и направляется прочь.

.

Стены комнаты плывут перед глазами. Жарко и холодно одновременно, и хочется окунуться в ванну ледяной воды, в вакуум, забыть все, ничего не видеть, не слышать и не чувствовать. Пора прекратить блуждать лабиринтами и наконец прийти хоть куда-нибудь. Дрожащими пальцами Донхек ищет в книге контактов номер единственного человека, который может ему помочь сейчас. – Суен? – тихо роняет он, когда отвечают после четвертого гудка. – Да? – вместо приветствия. И так недоверчиво, будто она сквозь динамик и за несколько десятков километров расстояния отчетливо чувствует донхекову тревогу. – Что-то случилось?.. – Случилось, – обрывает ее Донхек, почти готовый расплакаться. – Ты можешь приехать и забрать меня отсюда? Суен молчит какое-то время, и на фоне слышится только неразборчивый звук, напоминающий шум телевизора. Донхек любит Суен еще и за то, что она никогда не роется в его голове, как это любит делать он сам. Суен всегда все понимает, и этот раз – не исключение. «А ты не думал сбежать?» – Ты подождешь до утра? – среди всех вопросов, которые можно задать в подобной ситуации, она выбирает именно этот. – Я подготовлю тебе комнату и постараюсь приехать как можно раньше. – Да, – Донхек уверенно кивает скорее самому себе. Суен в трубке выдыхает с явным облегчением. – Да, конечно. – Пожалуйста, не натвори глупостей до моего приезда, – последнее, что говорит Суен, прежде чем отключиться, и Донхек абсолютно не уверен, что может пообещать. Выйти из комнаты получается не с первого раза, но Донхек пересиливает себя. Если он сейчас просто закроется ото всех, спрячется, как трусливый ребенок, то его демоны в конце концов сожрут его изнутри. Они не будут искать, как к нему подступиться, – начнут сразу со слабостей. Он еще какое-то время гуляет в саду, наворачивает круги возле фонтана, косо поглядывает на охрану, считает секунды (будто это может как-то помочь) и делает все, чтобы не ненавидеть Минхена слишком сильно. Донхека это все уже достало. По самое горло достало, господи, он просто захлебывается этими кошмарными чувствами, идиотской смесью любви и ненависти к определенному человеку и к себе в особенности. Любит и ненавидит, любит и ненавидит. Он возвращается к себе в комнату и закрывается изнутри, садится на пол, набросив на плечи одеяло, и смотрит в стену. Ровно через полчаса Минхен стучится в его дверь. – Открой, – тихо, но твердо, пулей в поясницу. – Уходи, – Донхек отражает атаку. – Не хочу тебя видеть. Какое-то время Минхен молчит. – Я знаю, – в итоге выдает он, и Донхек не выдерживает – начинает плакать. Пытается тихо, чтобы даже не всхлипнуть. – Но нам нужно поговорить. Все не так, как ты думаешь, и я делаю это ради нас. – Ломаешь нас ради нас? – Донхек усмехается, вытирая слезы со щек. – Интересно. Минхен снова молчит. Донхек поднимается на ноги (одеяло безвольно падает на пол) и на носочках, затаив дыхание, крадется к двери. Упирается в нее лопатками, откидывает голову назад, выдыхает и ждет. Ждет, пока Минхен одним своим удачным словом починит, исправит, склеит его, как фарфоровую куколку. Конечно, этого не происходит. – Донхек, открой. Донхек буквально морозом по спине ощущает его тяжелое дыхание. – Уходи, – он болезненно сглатывает. – Пожалуйста. Он чувствует Минхена еще какое-то время – возможно, всего несколько секунд, – а потом тот сдается и молча уходит; еще через пару мгновений негромко хлопает дверь в его комнату. А Донхек от бессилия опускается на пол и начинает плакать снова, на этот раз намного сильнее – нелепо, как мальчишка, невесть от кого прикрывая глаза ладонями. Ему стыдно, но он не может перестать. Он такой дурак. Думал, что все будет хорошо. Думал, что жизнь и останется той самой прекрасной сказкой, в которой они с Минхеном будут вместе до последнего. Но теперь Минхен женится, а Донхек может только смотреть. Использованный и ничей. Так проходит несколько минут, а может, часов, а может, вечность. – Донхек? – он вздрагивает от голоса Сынван за дверью. – Могу я с тобой поговорить? «Только не ты». Донхек глотает слезы и переводит дыхание, а затем поднимается на ноги и какое-то время просто сверлит взглядом дверь, надеясь, что Сынван сама поймет его отказ и уйдет. Но этого не случается. – Донхек? – он непроизвольно сжимает кулаки. – Ты слышишь? Донхек сдается и приоткрывает дверь, но лишь совсем немного; он не собирается пускать чужого человека в комнату, где каждая пылинка принадлежит ему. Он видит Сынван – невысокую, стройную и жутко красивую, – и ему невольно хочется расплакаться снова. Конечно, она лучше. Кем бы он ни был, кем бы он ни пытался быть, она в любом случае окажется лучше. И это убивает. Убивает еще и потому, что Сынван знает Минхена практически с детства, с его родной солнечной Канады, а Донхек провел с ним всего каких-то десять лет. Так что можно ли вообще их с Сынван сравнивать? – Ты плакал, – говорит она так, будто это что-то неочевидное. – И что теперь? – Донхек хочет, чтобы это звучало грубо. – А то теперь, что тебе нужно было его выслушать, – Сынван вздыхает. – Он пытается объясниться, а ты сбегаешь и закрываешься от него. Он собирался сказать правду. – Поздно говорить правду, когда я уже захлебываюсь в его лжи, – Донхек чувствует, что вот-вот снова сорвется на рыдания. – Он мог бы сразу сказать, что ты здесь, что небезразлична ему, что он хочет быть с тобой и собирается сделать тебе предложение, что я ему не нужен и никогда не был нужен, что все эти годы он мной только игрался, что… – Он любит тебя, – и Донхеку будто дают пощечину. – И больше не любит никого в целом мире, кроме тебя. Донхек от безысходности и какой-то сумасшедшей тоски даже тихо смеется. Он не верит. Не может верить. Больше не может. – Если любит, – он поднимает взгляд, – почему же он сам мне об этом ни разу не сказал? Поднакопилось. Просто к самому горлу уже подкатило. Достало. Сынван растерянно молчит, и в какой-то момент Донхек кивает, сдавшись, и захлопывает дверь. Конечно, он знает, что все это время за ней стоял, притаившись и подслушивая, Минхен; даже если он бесшумен, его невозможно не почувствовать. Но вряд ли из слов Донхека он что-то понял, вряд ли теперь это уже имеет какое-то значение. Донхек просто кричит в пустоту, не надеясь быть услышанным хоть кем-то. (Или все же надеясь?..)

.

От усталости он так и засыпает прямо на полу возле кровати, в обнимку с плюшевым зайцем. Утром у него жутко болит спина и все мышцы, потому что он спал, практически свернувшись в клубок, как котенок. Донхек приподнимается и прислушивается – из коридора не слышно никаких звуков, а потому он решает рискнуть и бесшумно добраться до ванной. Но стоит ему выйти из комнаты, как он практически лицом к лицу сталкивается с Минхеном – ни капельки не заспанным и очень хорошо одетым. – Доброе утро, – в ответ на это Донхек только опускает голову, отводя взгляд. – Нам с Сынван нужно отъехать ненадолго, если будут какие-то проблемы, позвонишь. «Отлично, – мысленно смеется Донхек. – Будешь показывать свою новую марионетку прессе». Еще какое-то время он макушкой чувствует и терпит пронзительный минхенов взгляд, а потом стремительно направляется прочь и только за захлопнутой дверью ванной комнаты позволяет себе шумно выдохнуть, сжав в кулаки до этого ослабшие ладони. Картина идеально выстраивается в искаженном усталостью и страхом сознании. Пристальный ледяной взгляд, плотно сомкнутые губы, непоколебимое выражение лица. Минхен, будто агент на секретном задании, прячется и подкрадывается, говорит загадками, а еще ставит ловушки за каждым углом. Если все это – один большой план, план по захвату или спасению, то почему же в нем нет места Донхеку? Как же он может так? Как он может?.. После холодного душа и быстрых утренних процедур Донхек сразу переодевается в самую удобную летнюю одежду, которая не будет сковывать движений и поможет ему быстро и шустро собрать все самое необходимое и сбежать. Он звонит Суен и трясется от нервов, когда та долго не отвечает. – Да? – наконец слышится в трубке ее бодрый голос. – Ты приедешь? – тихо спрашивает Донхек в надежде, что за ночь она не передумала. – Конечно, – он облегченно вздыхает. – Будь готов через час. Она отключается, а Донхек достает из-под кровати свой большой рюкзак и принимается складывать все самое необходимое: удобную одежду, теплую одежду, нижнее белье, запасную пару обуви – совсем новые кроссовки, которые он еще ни разу не надевал; потом он идет в ванную, забирает бритву и зубную щетку, возвращается в комнату и долго сидит над набитым практически доверху рюкзаком, пытаясь вспомнить, что еще ему может понадобиться. В голову приходит абсолютно сумасшедшая идея, но Донхек, как бы ни пытался, не может ей противиться. Он заходит в комнату Минхена – сейчас тихую и странно солнечную – и какое-то время просто рассматривает ее так, будто уже успел соскучиться. Что-то внутри отзывается неприятной болью, когда Донхек задерживает взгляд на раскрытом ярко-красном чемодане Сынван на полу. Он не заглядывает в содержимое, у него нет привычки копаться в чужих вещах, – вместо этого он идет к шкафу и замирает в задумчивости на какое-то время, прежде чем достать оттуда одну из минхеновых рубашек, нежно-кремовую и мягкую; кажется, он был в ней, когда они вместе с Донхеком ездили на пляж. Когда держались друг за друга мизинцами, когда ели апельсины, когда вместе мчались по шоссе под самую красивую музыку на свете, когда целовались в машине, когда были самыми близкими в мире, когда… Хватит. Донхек вздыхает и, крепко прижимая рубашку к себе, подходит к письменному столу. Среди кучи хлама и всяческих бумаг он находит черный фотоальбом, открытый на той самой странице, где Минхен в студенческой форме. Донхек все еще думает, что переспал бы с ним таким. Но он гонит эти мысли подальше, закрывает альбом и забирает его тоже, а пустое место на столе прикрывает какой-то папкой. Потом подвигает вешалки в шкафу, а сам шкаф закрывает в надежде, что Минхен не заметит ни одной из пропаж. Вернувшись в комнату, Донхек осторожно заворачивает альбом в рубашку и прячет его на самое дно рюкзака. Он думает, что сделал все правильно. Думает, что не чувствовал бы себя полноценным без этого. Он идет на кухню, съедает найденное печенье и готовит себе тот кофе, который всегда пьет Минхен. Иронично, но выпить он его не успевает и так и оставляет чашку с остывающим на столешнице, когда раздается звонок в дверь. Донхек закидывает рюкзак на плечо, обувается и открывает – на пороге стоит Суен, запыхавшаяся, будто спешила, и явно не знает, что сказать, видя его такого решительного, непоколебимого и собранного. Во всех смыслах собранного, наверное? – Ты готов? – просто спрашивает она. – Да, – Донхек спокойно кивает. – Поехали. Он даже не оборачивается напоследок, будто ему все в этом доме опротивело резко, и выходит, тихо закрывая дверь. Они проскальзывают мимо одного из охранников, отошедшего в сторону, перекурить, и только когда машина трогается с места, Донхек позволяет себе забраться с ногами на пассажирское и тихо расплакаться, как в последний раз расплакаться, чувствуя себя жутким слабаком, влюбленным и разбитым.