монреаль

years & years - palo santo

В доме Суен и Юно ему даже дышится легче. Светлый и неприметный, расположенный в тихом районе, он вселяет какую-то странную уверенность и чувство полнейшей безопасности, будто в него никогда не сможет ударить молния, и любой вор обойдет стороной. Донхеку это нравится. Он крепче сжимает лямку тяжелого рюкзака и невольно чувствует себя частью какого-то большого обмана; только он пока и сам не понимает, какого. – Выключи сразу телефон, – советует Суен и, стоит им зайти в дом, принимается задергивать шторы на всех окнах. Как будто это ее старая нервная привычка. – А лучше отдай его мне на сохранение. Он точно попробует отследить. – Почему ты помогаешь мне? – спрашивает Донхек, но слушается и отключает мобильник, протягивая его Суен. Он и сам до конца не понимает, почему делает это все – возможно, им руководит его страх. Страх быть найденным? Страх не спастись? От чего не спастись? – А я могу иначе? – Суен устало улыбается и кивает в сторону лестницы. – Твоя комната наверху, между двух спален. «Вы спите в разных комнатах?» – хочет спросить Донхек, но считает это нетактичным и молчит; молчит до тех самых пор, пока Суен сама не провожает его наверх, чтобы показать все и помочь освоиться. Донхек знает, что сбегает, но не знает, от чего именно. И в конце концов он просто сворачивается в спутанный комок боли на кровати и засыпает – спит беспробудно до самого ужина; слишком, слишком он устал и иссяк. – А где Юно? – спрашивает Донхек, когда, взъерошенный ото сна, спускается на кухню и видит, что Суен ставит на стол две тарелки. – Еще на работе? – Сегодня допоздна, – вздыхает она, роясь в одной из кухонных тумбочек, наверняка в поисках палочек. – Мы нечасто видимся, потому что он вечно бегает с одной работы на другую, но так даже легче. – Все еще не можешь заставить себя полюбить его? – Заставить полюбить невозможно, Донхек, как и разлюбить, – вздыхает Суен, высыпая острую лапшу на тарелки. – Ты сам-то разве не знаешь? Они снова увлекаются какими-то личными разговорами, и Донхек чувствует странное облегчение, потому что не успевает даже толком задуматься о том, как там Минхен, ищет ли его, ждет ли. Он при желании поставит на уши весь Сеул, и Донхеку, если быть честным, в каком-то смысле очень этого хочется. Но пока за окнами – тишина, спокойный томный вечер, отчего-то очень напоминающий Донхеку затишье перед бурей. Когда они расходятся по комнатам, он долго не может спать. Лежит и видит странные картины, солнце, море, древесные кроны, слышит шум прибоя. Рассматривает узор на потолке, как в детстве. Но даже это все не приносит ему желанного спокойствия. Он засыпает к утру неспокойным сном, спит очень чутко, а потому просыпается резко от громкого звонка в дверь. Дежавю. Будто это все уже было. – Я закрою тебя на всякий случай, – ничего не объяснив, роняет вошедшая Суен, попутно набрасывая на плечи домашний халат. – Сиди тихо. Донхек сползает на пол, укутавшись в одеяло, и просто ненавидит то, что ему приходится прятаться. Но другого выхода нет, и он даже затаивает дыхание, когда слышит, как внизу открывается дверь. Руки дрожат, кровь в жилах стынет, Донхек ненавидит себя, но только в этот самый момент впервые четко осознает: он действительно сбежал. Так, как хотел сбежать в детстве, еще когда у него к Минхену не было ничего, кроме слепой ненависти, еще когда он не влюбился в него. Затаив дыхание, Донхек сидит на полу не больше минуты, пока дверь в его комнату не открывается. – Юно пришел, – роняет Суен, и они одновременно выдыхают с облегчением. Впрочем, у Донхека облегчение это призрачное. – Что такое? – Почему он не ищет меня? – не выдерживает Донхек. – Целая ночь прошла, а он ничего не сделал. – А что он может сделать? – удивляется Суен. – Даже если он уже поднял на уши весь город, этот дом – последнее место, в котором он станет искать. Донхек нервно сглатывает. – Тогда почему мы прячемся? На это у Суен явно не находится ответа. Она вздыхает и вдруг кладет свою ладонь – теплую, заботливую – поверх донхековой. Замирает и молчит, а потом поднимает голову и смотрит прямо в глаза так виновато, что Донхек даже боится спросить, что произошло. – Через десять минут можешь спускаться к завтраку, – единственное, что говорит Суен, прежде чем выйти из комнаты. За завтраком Донхек ест без особого аппетита, только переключает без конца каналы по телевизору, надеясь увидеть Минхена в утреннем выпуске новостей, в каком-нибудь шоу или интервью, да хоть где-нибудь, но этого не происходит. Он вздыхает, и под назойливую рекламу ему почти хочется плакать. Он бросает на тарелку надкушенный тост, бегло извиняется перед Суен и сбегает в ванную – запирается, забирается на стиралку, зажмуривается. Успокоить бешено колотящееся сердце. Как же тревожно, как же тревожно, как же… – Донхек? – обеспокоенно зовет Суен. – Ты в порядке? – Да, – лжет Донхек, стараясь унять дрожь в голосе. – Просто начало тошнить. Я спущусь через минуту. – Ладно, – немного помедлив, бросает Суен и, очевидно, уходит. Донхека ломает. Он крошится в пыль. Он никогда бы не смог подумать, что станет настолько зависим от человека.

.

Ренджун просыпается от грозы, уснув до этого всего лишь на каких-то полтора часа, выпрямляется на кровати и долго наблюдает за тем, как вода умывает стекла его окон, влетает в раскрытую форточку и почти приземляется ему на плечи, но. Он достает из кармана мобильник и какое-то время просто вертит его в руке, а потом открывает книгу контактов и долго смотрит на забитый недавно номер Джемина. Позвонить или нет? Вытерпеть или сдаться? Высока вероятность, что его попросту пошлют куда подальше со словами «Идиот, ты время видел? Дай поспать», но Ренджуну так сильно хочется попытаться, что он все же набирает номер. Вслушивается в назойливые гудки, считает их, непроизвольно начинает грызть ногти. Дурная привычка. Дурная привычка номер два – привязываться к людям, которые ему ничего не должны. – Да? – хрипло отзывается Джемин после пятого гудка. – Ты спал? – крайне глупый вопрос. – Я? Нет, – Джемин фыркает, и на фоне едва уловимо слышится какой-то шорох. Ренджун вздыхает. Ну конечно он спал, просто не хочет говорить. – Что-то случилось? – Я вечером написал Донхеку, а он извинился и ответил, что ему не до этого и что он сбежал из дома, – выпаливает Ренджун, хотя это вовсе не причина, по которой он звонит. – Я тоже хочу сбежать из дома. – Погоди, что? – джеминов голос становится растерянным. – Что он сделал? – Кажется, ему плохо, – шепот дрожащей капелькой воды растворяется в тишине, прерываемой негромкими раскатами грома где-то вдали, за горизонтом. Мысленно он добавляет: «И мне тоже», но Джемина не должно это беспокоить. Джемин вздыхает, и его теплое дыхание будто касается ренджуновой щеки через динамик. Забота. Нежность. Что-то такое важное, как цветы, что утром обязательно проснутся после дождя, самим дождем примятые, и снова потянутся к солнцу. – Сможешь незаметно выйти из дома? – спрашивает Джемин, и шорох в трубке становится громче, будто он впопыхах натягивает джинсы, копошится в шкафу в поисках рубашки, перебирает тряпье на полках и все это время держит телефон плечом. – Я подъеду через двадцать минут. Ренджун знает, что не сможет. Упадет, споткнувшись об уголок ковра, опрокинет вазу, громко хлопнет дверью, впечатается в косяк, врежется в стену за поворотом, поскользнется на чистом паркете, уронит ключи… – Хорошо, – выдыхает он. – Хорошо, я жду.

.

Ренджун позволяет себе выдохнуть, только когда вываливается на улицу из приоткрытой двери. Темно, тихо, и после грозы – как бывает – свежо. И одинокие капли дождя падают за шиворот. Он смотрит на крутой, умытый летней водой спуск, который ведет от его дома к оживленной улице и который по весне так красиво обрамлен цветущей вишней. Он выглядывает, будто хочет притормозить попутку, и нетерпеливо топчется на месте. Даже смешно. Джемин появляется за его спиной, и Ренджун вздрагивает так, что чуть не падает. – Ты меня до смерти напугал! – неодобрительно приговаривает он, держась ладошкой за выстиранную помятую рубашку, с левой стороны, чуть ниже сердца. – Кто так делает? – Я, – отзывается Джемин и, как обычно, обходит его на несколько шагов. – Не отставай, иначе план побега с треском провалится. Ренджун не отвечает, только прячет руки в карманы, и они молча плетутся вниз по спящей, практически тихой улице. Снова преследует это странное чувство дежавю. После грозы все мертвое и живое одновременно. Редкие автомобили проносятся по мокрой дороге, разбрызгивая воду из луж в разные стороны; огни мелькают и размываются на другой стороне. Джемин хоть и вдыхает полной грудью, но кажется, что ему неспокойно. – Когда мы были маленькими, Донхек больше мне доверял, – он опускает взгляд себе под ноги. – Может, потому, что доверять было особо некому, кроме меня. – Не говори так, – качает головой Ренджун. – Просто… он немного из другого мира, тебе не кажется? – Кажется, – Джемин кивает. – А мы с тобой в этом мире, похоже, теперь только вдвоем. Они доходят до парка, где тихо и в озере тонет лунный свет, и Джемин роняет себя на первую попавшуюся скамейку, будто задумываясь – курить сейчас или позже. Или вообще не. Ренджун садится рядом и рассматривает свои замерзшие пальцы. После грозы довольно прохладно, а он, как последний идиот, вышел из дома в одной легкой рубашке. Проследив за его взглядом, Джемин вдруг снимает с себя джинсовку. – Надень, – он протягивает ее Ренджуну, а тот, растерявшись, только хлопает глазами. – Надень, говорю, а то в ледышку превратишься. Набросив джинсовку на плечи, Ренджун благодарно кивает, улавливая едва ощутимый запах сигарет, исходящий от нее. Джемин только безнадежно цокает языком и все-таки закуривает. – Знал бы я, когда в детстве прятал комиксы под подушкой и прогуливал отвратные завтраки, – он затягивается и смахивает пепел себе под ноги, – что в итоге окажусь здесь… – Ночью на скамейке в парке с каким-то нелепым мальчиком из Китая, – рассудительным тоном продолжает за него Ренджун и сквозь силу смотрит в глаза; Джемин усмехается – «Ну да, примерно так» – и бросает на него ответный взгляд, – который случайно запутался у тебя под ногами. – Ты совсем ребенок, – Джемин качает головой, но он будто и не подразумевает что-то плохое. – Ты вот целовался в жизни хоть раз? Этот вопрос буквально ставит Ренджуна в тупик. – Да, – лжет он и в подтверждение этому даже театрально фыркает. – Конечно, миллион раз. – Правда? – Джемин снисходительно вскидывает брови. – Чем докажешь? И Ренджун, даже не думая, тянется вперед, нелепо тычась куда-то в уголок его губ – сухих, теплых, горьковатых от сигарет. Джемин не отстраняется, но и не делает ничего, а просто замирает каменной статуей с аристократично отведенной в сторону рукой; через несколько мгновений он додумывается положить ее Ренджуну на поясницу, и сам наклоняется ближе, приоткрывая рот и касаясь ренджуновых губ кончиком языка. Ренджун от неожиданности вздрагивает и отрывается от него. – Ну вот, – Джемин делает затяжку и отворачивается, глядя куда-то прямо перед собой. Ренджун заливается краской и тщетно пытается спрятать лицо. Ну зачем, зачем, зачем… – А говорил, что целовался. – Я разучился, – Ренджуну с этих слов самому смешно. – Ходить тоже разучишься? – Джемин фыркает и, помедлив несколько секунд, добавляет: – И никогда не делай так больше, иначе в следующий раз я не поленюсь хорошенько тебе вмазать. – Ладно, – кивает Ренджун, вытирая рот тыльной стороной ладони. – Прости. «Идиот, чем ты вообще думал?» Он замолкает. Джемин замолкает тоже. Вздыхает, вытягивает ноги, тихо прокашливается… а потом выбрасывает сигарету и целует Ренджуна еще раз.

.

В следующую ночь Донхеку снова не спится. Ему снятся странные сны – то какая-то абстракция, то изуродованные неким сюрреализмом картины прошлого, то он сам, глядящий в зеркало на остатки/осколки себя, то… то Минхен. Красивый, улыбчивый, со своей этой тридцатилетней зеленой юностью, часами на запястье, длинными музыкальными пальцами. В идеально выглаженной рубашке или измятой неспокойным сном футболке, он остается прекрасным, будто ожившим с любой из своих студенческих фотографий, которые Донхек тайком перебирал вечером, вглядываясь в родные черты. Широкие улыбки, едва заметные ямочки на щеках, растрепанные теплым ветром волосы, уютные подписи от руки в уголках каждой из картонных карточек. Его смерть, его ад, его любовь. Донхек так и смотрит эти отрывистые картины и, наверное, незаметно для самого себя некрасиво жалко скулит, уткнувшись носом в холодную подушку. Его то бросает в жар, то обдает морозом, и он просто не знает, как улечься, чтобы все тело перестало болезненно ныть. Наверное, он простужен. Во всех смыслах простужен. Четыре раза ему кажется, что начинается гроза, но за окном спокойно и безветренно. Тихая лунная ночь. Но стены здесь тонкие, как и потолки, а потому Донхек слышит практически каждый шаг с нижнего этажа. Его резко подбрасывает на месте, когда внизу открывается входная дверь. Рассеянный спросонья, в одних трусах и растянутой футболке, он поднимается с кровати и какое-то время просто стоит на месте, не дыша, пока не начинает слышать знакомые голоса. На носочках прокравшись в коридор, он от неясного страха потеет и оборачивается почти каждую секунду, но все равно спускается по лестнице, дабы разузнать, кто пожаловал к ним в столь поздний час. Он потрясенно замирает на месте, когда через едва приоткрытую дверь видит на кухне Минсу. – Как там Минхен? – ледяным тоном спрашивает она, остановившись у окна и глядя на Суен через плечо. – Ты следишь за ним? – В последнее время не очень получается, – отвечает Суен. – Утягивает быт и семейная жизнь. – Я не удивлена, – Минсу усмехается. – Ты всегда ставила собственные приоритеты выше нашей цели. Но ты все еще мне должна и будешь должна до конца своих дней за то, что я не дала тебе умереть от голода на помойке. – Нашей? – Суен делает шаг ближе к ней. – Это ваша цель, не моя. Вы же знаете, что я… – она на мгновение запинается, – настоящая я хочу для Минхена только счастья. Помедлив, она добавляет: – И я бы прекрасно выжила без вашей помощи. Минсу вновь оборачивается и одаривает Суен долгим пронзительным взглядом. – Тогда почему ты продолжаешь слушаться все эти годы? На это Суен не отвечает. Донхек видит ее – домашнюю, простую, без единой капли макияжа, тощую от стресса – здесь, в нескольких шагах, почти что на расстоянии вытянутой руки, и вспоминает ее прежнюю. Ту, которая красила волосы в сумасшедшие цвета. Ту, которая вечно сбегала покурить посреди ужина. Ту, у которой в плейлисте всегда были Misfits и Pink Floyd. Сейчас, измученная, она будто стареет на десять лет за год. – Чего вы хотите от меня? – спрашивает она, и в этих словах так и читается обреченное: «Оставьте меня в покое». – Есть последнее задание, – отвечает Минсу, будто только и ждала этого вопроса, – выполнишь – будешь свободна. Суен присаживается на край обеденного стола, устало складывая побелевшие ладони. – Я слушаю. Донхек сглатывает, растерянно переводя взгляд с одного лица на другое. Неживые, застывшие гипсовые маски, абсолютно одинаковые; только в одних глазах – неумолимая холодная ярость, в других же – отчаяние, обреченность, рабство. Цель? Задание? Голодная смерть на помойке? Спасение? О чем они, черт возьми, говорят? – В эту субботу у Минхена свадьба, – Минсу потирает ладони, задумчиво рассматривая усыпанные кольцами пальцы. Мысленно она, наверное, зачеркивает какие-то пункты. – Возьмешь пистолет. – Что вы… – Проговоришься – тебя ждет та же участь. Натворишь глупостей и обманешь меня – спрячу тебя так далеко, что никто и никогда не найдет, – Минсу щурится и скользит по ней пристальным взглядом. – Уяснила? Суен не кивает. Суен вообще ничего не говорит. У Донхека сердце колотится как сумасшедшее, а вспотевшие руки дрожат и не слушаются. Футболка противно липнет к спине. Он надеется, что понимает все неправильно, да вот только как еще это можно понять? – Можно я задам только один вопрос? – голос Суен звучит безжизненно и сухо. Минсу протягивает ладонь в пригласительном жесте. – Зачем вам все это нужно? Зачем его убивать? Минсу не думает слишком долго. – Он должен был исчезнуть еще вместе со своей матерью, – непоколебимо отвечает она. – Его удивительная способность – ничего не делать и все равно путаться у меня под ногами. На этих словах Донхек не выдерживает и бросается прочь, взлетает наверх по лестнице, и ему даже плевать, что он мог натворить ужасного шума. В висках звенит, внутри все переворачивается, ужасная тошнота подкатывает к горлу. Хочется кричать, но голоса будто не осталось. Он падает на кровать, ныряет с головой под одеяло и чувствует, что задыхается. Слишком много мыслей. Слишком много всего неправильно. И как от этого избавиться, как? Выходит, Минхен никогда и не был плохим. Выходит, в своих рассказах Минсу специально сделала его обузой. Выходит, ей не был нужен ни Донхек, ни его помощь. Выходит, все ее материнские чувства – ложь? Хорошо отыгранный спектакль. У Донхека вскипают мозги. – И кому мне верить? – шепчет он в подушку сквозь стиснутые зубы. – Кому? Этот вопрос вспыхивает на губах неокрепшей искоркой и тут же потухает от собственной слабости. А Донхек засыпает только потому, что у него адски болит голова, да и спит он нестабильно, неспокойно, постоянно вскакивая то от кошмаров, то от того, что по телу вновь расползается какая-то фантомная боль. Кости ломает, суставы выкручивает. Агония. Хоть из окна бросайся.

.

Утром он надеется, что все произошедшее ночью было кошмарным сном, и еле заставляет себя выйти из комнаты. Но когда он почти сразу же сталкивается лицом к лицу с Юно, и взгляд его теряется среди знакомых коридорных стен, он почему-то четко осознает, что не спал. Минсу правда приходила и правда говорила все то, что Донхек слышал. Это не было кошмаром. – Ты побелел весь, – ошарашенно шепчет Юно вместо своего шаблонного пожелания доброго утра. – Что случилось? Ты простудился? Донхек открывает рот и тут же закрывает его, потому что совершенно не знает, что ответить. Юно вряд ли догадывается. Он вообще во всей этой истории самый невинный. Ему вон сердце разбили, а он наверняка об этом даже не догадывается. Ну или догадывается, но очень косвенно, на подсознательном уровне. Интересно, он все еще любит Суен так же сильно? За завтраком они все странно молчат, пока Юно не пытается начать рассказывать сомнительные шутки, с которых Суен неловко посмеивается, но все равно выпадает из реальности, стоит ей мимолетно встретиться взглядом с Донхеком. В один момент она кладет свою ладонь поверх его, обледеневшей от страха, и Донхека едва ли не подбрасывает на стуле. – Все в порядке? – и видно, что она действительно обеспокоена. Донхек медленно поднимает голову и смотрит на Суен исподлобья. «Ты правда сделаешь это? – хочет спросить он прямо здесь. – Ты правда его убьешь?» – Кажется, немного промерз, – отвечает он, хрипло прокашлявшись. – А я говорил, что нужно достать теплые одеяла, – цокает языком Юно, разрезая свою яичницу. – Лето выдалось холодным. – Может, вызвать тебе врача? – не унимается Суен. – Не стоит, – Донхек осторожно убирает ладонь из-под ее руки. – Отлежусь, и все пройдет. Вряд ли она ему верит, но больше ничего не спрашивает. Донхек пытается переосмыслить свое отношение к ней. Все эти годы Суен была для него словно заботливой старшей сестрой, к которой всегда можно было прийти, когда грустно, задать любой интересующий вопрос или просто поплакать у нее на плече. Она всегда могла протянуть руку помощи, а сейчас Донхек бы даже побоялся касаться этой руки. Неужели Суен – преступница? Всякий раз, когда Донхек просил ее хоть немного рассказать о своем прошлом, она неловко мялась и начинала заезженную историю про свое детство в немноголюдной деревушке где-то на Чеджу, отрочество в пекарне отца, школьные годы и университет, и все это в ее интерпретации звучало настолько уютно, правильно и хорошо, что в это хотелось верить, хоть и не верилось. «Прости, что я такая». Вряд ли у нее есть семья. Вряд ли она училась в университете. Вряд ли ей нравился тот мальчик в восьмом классе, который сначала подарил ей букет ромашек, а потом разбил сердце. Вряд ли это вообще та Пак Суен, которую Донхек знает. Теперь она ему совсем чужая. «Прости».

.

flashback

Минхен приглашающе кивает на свое любимое бархатное кресло, в котором он частенько курит, когда лень выходить на балкон, или может нечаянно уснуть, выпив слишком много виски. Суен помнит времена, когда он пил его постоянно. Каждый день. Топил в нем свое одиночество, свою жуткую тоску, с которой ничего нельзя было сделать. А Суен все это время точила ножи. Конечно, она ведь не могла иначе. – Я ненадолго, – непоколебимо бросает она, игнорируя приглашение присесть. – Я знаю, что это ты сделал. – Что я сделал? – Минхен непонимающе вскидывает брови. – О чем ты говоришь? Ох, как хорошо играет. – Нанял людей для слежки, – голос Суен натягивается тоненькой струной и почти обрывается на каждом слове. Она подходит ближе и упирается ладонями в минхенов письменный стол, пока сам Минхен на стуле отъезжает назад, к стеллажу, и вертит в пальцах незажженную сигарету. – Так боишься, что я побегу рассказывать все журналистам? Я столько лет у тебя работала, мне ведь точно поверят, да? – Все не так, как ты думаешь, – Минхен вздыхает, и во вздохе этом слышится едва заметное раздражение. – Я нанял их не чтобы следить за тобой, а для охраны. Юно тяжело работает, и тебе может быть нелегко одной, особенно если какие-то проворные крысы с камерами узнают, где ты живешь. Суен знает, что он лжет. Какая, к чертям, охрана? Восемь лет ему было абсолютно плевать на то, где Суен и с кем, это они первые пару месяцев после того случая с ножом поиграли в семью и заботу, поменялись теплыми улыбками и несколько раз вместе напились, после уснув в обнимку на полу. А потом одним утром позвонила Минсу и сказала, что Суен нужно решить, чья жизнь для нее дороже. Так их с Минхеном дружба закончилась. – Я зашториваю все окна в доме и часами боюсь вылезать из машины, когда куда-то приезжаю, – цедит Суен. – Это не охрана, это запугивание. Признавшись в том, что она знает, Суен стала для Минхена той самой тлеющей искоркой, которая либо навсегда погаснет, либо из-за нее вспыхнет и сгорит дотла вся тщательно выстроенная крепость. Черт возьми, Суен просто нужно было молчать, молчать как можно дольше, и она молчала бы, если бы могла; если бы вдруг не прозрела и не поняла, что это можно использовать как шантаж. – Значит так, – выдыхает она, убирая с лица мокрые пряди волос и заправляя их за уши, – либо ты убираешь всю свою «охрану» от меня и больше не пытаешься устроить слежку за моей жизнью, либо я устрою тебе настоящий земной ад одним телефонным звонком. Уяснил? Минхен только усмехается и разводит безнадежно руками. – Не думал я, когда ты пьяная плакала у меня на плече и признавалась в любви, что в итоге это все приведет к подобному разговору. Суен забывает дышать и почти хочет расплакаться снова. Нелепо и жалко, как девочка-подросток, впервые ясно осознавшая, что не быть ей с кумиром. Не дотянуться ей до этой самой яркой звезды в небе, полярной звезды, да и она сама вряд ли ни с того ни с сего свалится на макушку. – Ладно, как скажешь, – не дожидаясь ее ответа, вздыхает Минхен. – Я принимаю твои правила. – Отлично, – кивает Суен, не позволяя себе зависнуть надолго. Странно, но она больше не узнает человека, которого любила. Он оживает только в ее смазанных воспоминаниях. Отзывается в скрипе паркета, шуме с новой силой разразившегося грома за окнами, рассеянном приглушенном свете винтажных настенных ламп, тихом стуке бьющегося о подвесной фонарь мотылька и, в конце концов, звуком захлопнутой за спиной Суен двери. – Так ты скажешь мне, что случилось? – у Донхека в глазах двумя искорками загорается такой отчаянный интерес, что Суен готова в песок рассыпаться прямо здесь от своей болезненной безысходности. Она уже открывает рот, чтобы высыпать к его ногам немного приторной лжи, но понимает, что он этого всего явно не заслужил. Он – единственный, кто в этой истории вообще ничего плохого не заслужил. Так что Суен решает, что лучше молча уйти. У нее еще будет шанс помочь ему. – Прости, – она тактично обходит его и просто устремляется прочь. Ночь глотает ее, как акула – мелкую рыбешку.