монреаль

В самом начале у Донхека нет четкого плана. Он пытается его придумать, отчаянно пытается, но в голову лезут всякие дурные мысли, что сбивают с толку и не дают сосредоточиться на главном. Жизнь Минхена. Жизнь Минхена в опасности. И никто, кроме Донхека, не сможет предотвратить самое страшное. Поэтому за день до свадьбы он много молчит, собирается с мыслями и внешне пытается казаться спокойным, хоть и случайно разбивает тарелку из-за того, как сильно у него дрожат руки. Суен замечает это и долго смотрит на него через плечо – пристально, бесстрастно. Донхека это пугает. В вечер пятницы он дожидается, пока Суен сбежит в ванную, и тайком ныряет в ее спальню. Он ненавидит себя за то, что делает, но в голове пустота, и он просто копошится в тумбочках и карманах, находит пачки сигарет и пустые пачки, чеки, заметки, записки, пока не добирается до небольшого картонного конверта, искусно расписанного золотыми цветами. Приглашение. Он разворачивает его с такой дрожью во всем теле, будто там указан его смертный приговор. Вчитываясь в выведенные золотом строчки, Донхек не выдерживает и начинает плакать, наблюдая за тем, как слезы падают на светлый картон, оставляя мокрые пятна. Вдруг вода в ванной перестает шуметь, и Донхек бегло испуганно вытирает слезы, а после достает из кармана ручку, чтобы переписать указанное в приглашении место проведения себе на запястье. Он быстро убирает все разбросанные вещи, выключает свет и выныривает в коридор, стремясь как можно скорее скрыться в своей (своей?) комнате. Кажется, что ни в одном месте на целой планете он не почувствует себя в безопасности. Перед жизнью сколько на коленях ни стой, сколько ни умоляй – все равно добьет, а пожалеть и не подумает. Донхек снова заворачивается в кокон из одеяла, всматривается в размашистые буквы на своем запястье и пытается поверить, что все происходящее – сон, но это не так. – Эй, – Донхек вздрагивает так резко, что чуть не подпрыгивает на месте. Он быстро прячет запястье обратно под длинный рукав пижамной кофты и смотрит на вошедшую Суен. – У тебя дверь была открыта… Донхек наблюдает за тем, как она ставит на прикроватную тумбочку стакан с водой и маленькую баночку каких-то таблеток. – Это снотворное, – объясняет Суен, поджимая губы и пряча руки за спиной. – Выпей, сможешь поспать. Донхек неуверенно слезает с кровати, берет в руки баночку и внимательно ее рассматривает. Действительно, снотворное. – Спасибо, – он силой выдавливает из себя улыбку, чтобы Суен не заподозрила ничего неладного, но похоже, уже поздно – судя по тому, как странно она провожает взглядом каждый его жест и движение, ей в голову закрадываются ненужные мысли. – Правда, спасибо. За то, что я тебе небезразличен. Суен только кивает и пятится к двери. – Ты не можешь быть безразличен мне, – роняет она напоследок и скрывается в коридоре. Донхек в нерешительности еще долго рассматривает таблетки и воду, но в итоге решает, что глупо будет не ухватиться за спасательную веревку, когда ее бросают. Он выпивает снотворное, ныряет обратно в кровать и продолжает свой бурный поток беспокойных мыслей. Завтра свадьба. Скорее всего, там будут камеры. Много камер. Как Суен собирается пронести оружие? Как она хочет остаться незамеченной? Если только… Если только она не хочет, чтобы ее заметили. К слову, среди вещей Суен Донхек не нашел свой телефон. У него уже начинается ломка, он помнит только последнее сообщение, которое успел отправить с него; он написал Ренджуну, что сбежал. И все. Белый шум. Это действительно становится больше похоже не на волшебное спасение, а на заточение, тюрьму. Как он мог быть настолько слепым с самого начала? Донхека вырубает как-то в один момент, и он спит очень долго и беспробудно, чего действительно не хотел, а когда просыпается и солнечный свет из окна резкой пощечиной бьет его по лицу, на мгновение ему даже кажется, что все это было лишь его длинным ночным кошмаром. Все, начиная с самого момента побега. Но это все еще реальность. Он вспоминает, что сегодня суббота, когда уныло чистит зубы, не менее уныло рассматривая свое отражение в зеркале на стене ванной. Он быстро умывается, выбегает из коридора, заглядывает в каждую комнату и ни в одной не находит Суен, но потом слышит с нижнего этажа ее шаги и даже немного успокаивается. Только вот она, похоже, теряется, когда видит его. – Я думала, ты еще поспишь, – говорит она, вытаскивая хлеб из тостера. – Все в порядке? «Нет». – Угу, – кивает Донхек и поднимается обратно к себе. У него остается слабая, но надежда. А может, Суен все-таки не станет этого делать? Вон какая она спокойная, растрепанная, заспанная, в домашней одежде, готовит завтрак, даже пытается растерянно улыбаться. Может, она не убийца? Может, у нее даже нет пистолета? Может, она хоть единожды в жизни пойдет против воли Минсу? Донхек изредка слышит ее шаги за дверью, в коридоре, но боится выйти и посмотреть, что она делает. Он не хочет казаться подозрительным, не хочет шпионить, хоть вчера он и здорово самого себя подставил, когда намочил слезами приглашение на свадьбу. Он просто надеется, что Суен не заметила. Слабости всегда все уродуют и портят. Прислушиваясь к каждому шагу, каждому шороху, каждому хлопку двери, Донхек уже самому себе напоминает параноика. Он встает, на носочках подкрадывается к выходу из комнаты, но не выходит, затаивая дыхание и просто ожидая хоть чего-нибудь: что Суен придет спросить о его самочувствии или позвать его к завтраку; попросит помочь с грязной посудой или с уборкой – что угодно. Но этого не происходит. И только в момент, когда Донхек устало прижимается лопатками к стене рядом с дверью, позволяя себе прикрыть глаза и выдохнуть, он вдруг слышит, как всего в нескольких сантиметрах от его безвольно висящей вдоль тела руки в замке проворачивается ключ. И вдруг становится так страшно так страшно так страшно. – Суен? – зовет Донхек, когда несколько раз дергает за ручку, но дверь не поддается. – Суен, что ты делаешь? Открой дверь! Она просто знала, что Донхек захочет вмешаться. Она просто знала, что Донхек обязательно пойдет за ней. – Суен! – он уже срывается, колотит руками в дверь, как сумасшедший, ломается, разбивается, умоляет. – Выпусти меня, пожалуйста! Пожалуйста… Последний хлопок ладонью по холодному дереву – и Донхек, обессиленный, роняет на закрытую дверь свое определенно детское тело. Хрупкое, не приученное к подвигам и борьбе. Он понимает, что Суен давно уже ушла, а Юно вообще с самого утра на работе, так что никто его здесь не слышит. Теперь это действительно как тюрьма. И волшебного ключа, чтобы отпереть эту клетку, у Донхека не находится. – Прошу… – все равно шепчет он невесть кому, а потом и вовсе чаинкой оседает на пол, пылинкой в паркетные швы. Захлебывается и шепчет в бреду: – Я хочу к нему… я так сильно хочу к нему… В итоге пытается задушить себя резинкой в капюшоне толстовки, но все нелепо и безуспешно. И мысли вдогонку: а где он, тот прежний Донхек? Тот, который ласково улыбался, игриво стрелял глазами, носил гольфы да чужие большие рубашки, валялся на мягком ковре в его (Его, как Господа) спальне и до одышки смеялся. А тот, который еще более ранний, как намокшая от ливня зелень по весне, беззаботный ребенок, что сразу после отбоя никогда не засыпал, что смотрел в заученный наизусть потолок и выдумывал, размышлял. О том, как прекрасно где угодно, но не здесь. И сейчас – парадокс – но Донхек думает то же самое. Взгляд его красных заплаканных глаз падает на окно. Он помнит, как в детском доме подростки делали настоящие веревки из простыней, чтобы сбегать по ночам, гулять, пить и курить, а детей помладше просили их прикрывать; ну, конечно, дети их всегда выдавали. Так вот, Донхек поднимается со своих исцарапанных коленок, чтобы остановиться у шкафа, дрожащей рукой распахнуть дверцу и посмотреть, не затерялись ли где-то среди этих стопок выстиранного белья такие нужные сейчас простыни. Времени у него слишком мало, чтобы задуматься над тем, что он делает. Так что он старается не думать вообще ни о чем, пока сидит на полу и старательно связывает простыни между собой в прочный канат. Когда у него получается, он даже забывает плакать и почти ликует, но не может расслабиться: привязывает свою импровизированную веревку к батарее (намертво, со всей дури привязывает) и распахивает окно. Вниз – как будто насмерть. Но это всего лишь второй этаж. – Ладно, Донхек, – говорит он сам себе, пытаясь усмирить бешено колотящееся сердце, – ты сможешь. У тебя получится. Он садится на подоконник, перекидывает ноги и хватается за простыни. Джемин бы с его трусости посмеялся. Вот честно. Особенно после, когда все происходит как-то быстро и очень естественно и Донхек даже нормально приземляется и обходится без порванных штанов и разодранных в кровь коленей. Он поднимает голову, бездумно глядя в открытое окно, и внутри у него все сильнее натягивается тонкая струна тревоги. Он понимает, что нужно спешить, и устремляется прочь почти бегом, по пути разравнивая в дрожащих руках распиханные по карманам купюры – на автобус. Остаток дороги он помнит едва-едва, размытыми пятнами, будто в бреду.

.

sam smith – writing's on the wall

Потерявшись в толпе, Донхек вдруг понимает, что время больше не идет для него. Все вокруг копошатся, переговариваются, зал наполнен голосами и смехом, а он прячется за одной из роскошных античных колонн, упирается в нее дрожащими ладошками и лбом, пытаясь унять кошмарный, всепоглощающий страх. Страх неизвестности. Он не видит Суен, но точно знает, что она где-то здесь – точно так же, как и он, сливается с толпой, прячется, боится случайно оказаться замеченной. Все вокруг очень светлое, яркое и дорогое, а еще везде, куда ни взгляни, расставлены настоящие живые цветы; Донхек позволяет себе помечтать и подумать, что он тоже хотел бы такую свадьбу. Красивую, волшебную, как в кино. И конечно, только с одним в целом мире человеком. Донхек еще может дышать, пока не замечает вдалеке Минхена. Ослепительно улыбаясь, он вежливо кланяется кому-то из гостей, принимает поздравления, пожимает руки, изредка бросая хмурые взгляды в толпу, будто пытаясь отыскать кого-то конкретного. Как только его взгляд оказывается в опасной близости от Донхека, Донхек ныряет обратно за колонну и непроизвольно хватается ладонью за сердце. Ему так страшно, боже, ему так страшно. Внутри все леденеет. Так страшно так страшно так страшно… Он ждет какое-то время и выглядывает снова – Минхен стоит у цветущей свадебной арки, поправляя манжеты рубашки, и он такой невозможный, что Донхек задыхается; зажмуривается и затаивает дыхание, опускает голову, лишь бы по-мальчишески не расплакаться, но не может, не может, не может. Церемония начинается, а Донхек стоит здесь, трусливо прячется и впервые в жизни просто ненавидит себя за то, что способен по-настоящему любить. Что ему его разбитые колени, что ему его разбитое сердце? На Сынван он не смотрит. И клятву ее тупую, заученную специально для прессы, не слушает. Подсознательно он понимает, что все это – фальшивка, идеально спланированный сценарий, но убедить себя в этом не может. Разве любовь – там? В дорогих кольцах, деланных улыбках, жемчужном блеске белоснежной ткани? Или же она – здесь, где одинокий мальчишка зажимает ладонями рот, чтобы не кричать, и глупые неуместные слезы все текут и текут по его лицу? Донхек утыкается в колонну лбом и закрывает глаза, когда слышит голос Минхена. – В какой-то момент я думал, что отчаялся, – начинает он. – Я думал, что уже никогда не найду человека, который сможет пробудить во мне давно забытое чувство любви, любви всеохватывающей, такой, что оставалась бы со мной, даже если бы сам я метался, сомневался, загорался и остывал, не имеет значения. Я думал, что ни с кем не смогу забыть свое имя, возраст и то, откуда я пришел. «Мне тридцать лет, а рядом с тобой я чувствую себя подростком». – Но, кажется, теперь я могу забрать эти слова обратно, – его слабая усмешка растворяется в повисшей тишине. Донхек ему… верит? – Я нашел любовь, ради которой смог всем рискнуть, от всего отказаться. «Ты выбрал меня». – И я хочу, чтобы отныне мы были вместе всегда, несмотря ни на что. До конца. Навечно, – он замолкает ненадолго, переводя дыхание. – Хорошо? «Я бы хотел однажды увезти тебя в Монреаль». Донхек закусывает костяшки пальцев, а после, задыхаясь от слез, судорожно шепчет невесть кому: – Хорошо. До конца. Навечно. Он согласен. О господи, он согласен. – Хорошо, хорошо, хорошо… – Можете поцеловать невесту. И дальше – громкие возгласы, аплодисменты, вспышки фотоаппаратов, радостный смех; а у Донхека просто подкашиваются ноги, и он оседает на пол за одинокой колонной почти в самом углу огромного зала. У него от слез двоится в глазах, и он думает, как хорошо, что в такой суетливой толпе прессы и других совершенно незнакомых ему людей никто не обращает на него внимания. Слишком много чести. Лучше бы никому не видеть его в таком доломанном состоянии. У него нет сил даже шевельнуться, но он вынужденно поднимается на ноги, дрожа и спотыкаясь на ровном месте, ни от чего, когда видит в толпе Суен. Размашистыми движениями вытирая дорожки слез со щек, Донхек натягивает капюшон ниже и принимается следить за каждым ее шагом, каждым движением. Сначала она настороженно осматривает людей, ликующих перед ней, а потом принимается стремительно пробираться вглубь толпы, нечаянно кого-то толкать и извиняться, и любой ее жест со стороны кажется таким небрежным и заторможенным, что Донхек понимает – ей страшно. Возможно, даже намного страшнее, чем ему самому. Он оборачивается. Минхен и Сынван держатся за руки, все еще не сходя с места, и позируют для прессы. Конечно, сейчас это самый важный ритуал, который, к тому же, дает Суен время подобраться поближе. Понимая, что она не стоит на месте, Донхек тоже начинает неторопливо продвигаться, перебегая от колонны к колонне, под самой стеной, и от напряжения затаивает дыхание. Он не знает, что будет делать. У него по-прежнему нет никакого плана действий. Но он просто знает, что должен помешать Суен несмотря ни на что. Сорвать все любой ценой. Абсолютно любой ценой. Суен останавливается за чьей-то спиной, а потом вдруг исчезает из поля зрения. Донхек замирает и принимается хаотично ее высматривать, пока не понимает, что она просто теряется в толпе гостей, стремительно ринувшихся на улицу, чтобы там сесть в машины и отправиться на вторую часть празднования. Пресса делает финальные фотографии и спешит выбраться следом за остальными гостями, а Минхен берет свою состоявшуюся жену за руку и едва делает шаг вперед, как резко тормозит, очевидно, тоже замечая Суен. – Тебе стоит выйти вместе со всеми, – чуть повышая голос, произносит он и окидывает ее недоверчивым взглядом. – Мы уезжаем. – Я не уйду, – с ледяным спокойствием отвечает Суен и тянется к сумочке. Донхек уже знает, зачем. – У меня есть одно важное дело здесь. – Что ты… – начинает Минхен и резко запинается, когда Суен наставляет на него пистолет. Забывая свое имя от страха, Донхек слышит только, как сердце колотится у него в висках, когда он останавливается за последней колонной. Дальше – только выходи и сдавайся. И он выходит. – Стой! – Донхек буквально бросается на Суен, перехватывая ее руки, крепко вцепившиеся в пистолет. Он уже знает, что кошмарно сглупил, но страх того, что станет слишком поздно, не оставил в его голове ни единой здравой мысли. – Постой, подожди, не надо… Он шепчет, как безумный, глядя в не менее безумные глаза Суен, и пистолет холодом обжигает его беззащитную кожу. Донхек не понимает, почему не может просто выхватить его, но чувствует, что аристократично-тонкие руки Суен сейчас вцепились в корпус намертво, до белых костяшек. – Отпусти, – шипит она и пытается отстраниться, оттолкнуть Донхека, несколько раз ударяя его каблуком по ноге. Донхек не теряется и царапает ее запястья, до боли впивается ногтями, и он, бог видит, не хотел делать больно, но выбора у него не остается. – Отпусти, черт возьми, я просто сделаю то, что должна! Донхек не видит, но за его спиной происходит еще одно сражение. – Убери руки! – Минхен грубо сбрасывает с себя дрожащие ладони давно рыдающей Сынван и смотрит на нее злостно. – Не прикасайся ко мне больше. – Не иди туда, тебя же могут ранить! – захлебываясь слезами, умоляет его Сынван; с угольными дорожками подводки и туши на щеках, она в один миг словно превратилась из невесты во вдову. – Да как ты не понимаешь, она же сумасшедшая… Донхек не видит, но в следующий момент Минхен оказывается прямо за его спиной. – Слушай, – дрожащим голосом шепчет Донхек заплаканной и потерянной в своем безумстве Суен, перекладывая руки на ее предплечья. – Слушай, слушай меня. Он медленно, не разрывая зрительного контакта, подбирается ладонями к пистолету. – Ты успокоишься, – он осторожно кладет большой палец на курок, и его ровный голос в один момент обрывается, – если сделаешь то, что должна? Сквозь слезы Суен судорожно кивает. – Просто выхвати у нее пистолет, – вдруг негромко подсказывает стоящий сзади на ничтожном расстоянии Минхен, и Донхек на мгновение забывает себя от того, как соскучился по его голосу. Разве возможно так любить? – Выхвати резко, на счет три. Донхек замирает на несколько секунд, а затем медленно кивает. – Я буду считать, – дрожащий шепот в самое ухо, и Донхек понимает, что Минхен тоже боится смерти. Все боятся смерти. – Раз. Суен зажмуривается, и слезы новым потоком льются из ее глаз. – Два. Донхек отводит ее ледяные руки, сжимающие пистолет, немного правее, чтобы дуло было направлено куда-то ему в ключицу. Он не думает о том, что делает. Единственная (единственная!) мысль в его голове – это: «В кого-то должны выстрелить». – Три, – выдыхает Минхен. – Давай! – Отойди в сторону! – выкрикивает Донхек в ответ, и как только перестает лопатками чувствовать тепло его тела, решается. И спускает курок.

.

flashback

– Нет, ну а вот если серьезно, – Донхек ставит перед Минхеном чашку с его кофе, – ты бы умер за меня? Минхен отрывается от экрана ноутбука и выглядывает поверх него. – Ты опять всякой ерунды насмотрелся? – спрашивает он, снимая очки. – Перестань задавать такие вопросы. – Я серьезно, – не унимается Донхек, усаживаясь напротив и складывая руки на стол. – Умер бы? – А ты за меня? – делает ответный выпад Минхен, но Донхек не теряется. – Да, – с уверенностью кивает он. – Конечно. Минхен вертит в руках кружку и пристально смотрит ему в глаза. Донхек смотрит в ответ, и ему кажется, что это немного похоже на дораму, на финальный кадр очередной серии, где все замирает на паузе и фоном начинает играть какая-то красивая музыка. На этот раз вместо музыки – сердце, стучащее у Донхека в висках, и неспокойное дыхание сидящего напротив Минхена. – Не говори такого, – он разрывает зрительный контакт. – Не умер бы. Донхека это обижает. «Знаешь, сколько раз я хотел?» – Почему ты мне не веришь? – он наклоняется ближе. – Если ты сам никого не любишь, это не значит, что другие не могут. – Не верю, – Минхен достает сигарету, но закуривать не спешит, а просто задумчиво вертит ее в пальцах, будто колеблется. Потом кладет обратно. Потом достает снова. И так раз за разом. Кажется, что он нервничает. – Ты путаешь местами многие вещи, называя любовью то, что ею не является. – А что для тебя любовь? – Донхеку нужно знать, Донхеку просто нужно знать. Но Минхен, как всегда, не отвечает. И Донхек перебирает все варианты. Преданность? Забота? Обещание быть рядом до конца? Он кладет голову на стол и прикрывает глаза, задумываясь под беспрерывный стук клавиатуры; в мыслях все мешается, нет гармонии, покоя. Минхен не верит, что Донхек любит его, а у Донхека нет ни единой возможности доказать. Да и есть ли смысл доказывать?

.

sibylle baier – the end

Минхен уже бывал в больничной палате и не единожды – правда, много, много лет назад. Он уже плохо помнит, но тогда он еще внешне был тем беззаботным мальчишкой с широкой улыбкой, любимчиком многих людей; его трепали по волосам, таскали за щеки, хвалили и говорили, какой он хороший, его матери, которая отвечала только смущенной улыбкой и слабым хриплым «Спасибо», потому что на большее у нее попросту не было сил. В тот период жизни Минхен потерял сразу двоих людей – маму и прежнего себя. Он молился никогда, никогда больше не попасть в больницу снова, но вот он здесь, через пропасть во много-много лет, снова сидит над самым дорогим, что у него есть, и не знает, имеет ли право просить о помиловании. Возможно, никакого помилования не существует. – Может, ты съездишь домой? – обеспокоенно спрашивает стоящая за его спиной Сынван. Долгое время она была Минхену самым родным человеком на свете, а сейчас он больше не видит в ней ничего прежнего, светлого, теплого. – Ты устал. – Я не устал, – огрызается Минхен. – Иди. Она слушается и уходит, тихо-тихо прикрывая дверь, и кольцо на минхеновом пальце вдруг кажется таким тяжелым и обжигающим ледяным холодом. Как якорь, ювелирно точно проткнувший сонную артерию. Минхен этого всего не хотел. Никогда не хотел. Он складывает ладони возле губ, зажмуривается, склоняется над Донхеком, и в этот момент он готов молиться каким-то высшим силам, о существовании и происхождении которых он не имеет ни малейшего понятия, лишь бы снова услышать донхеков голос, звонкий смех, посмотреть ему в глаза. Минхен хватается за донхекову ладонь, как за спасательную веревку. Перебирает холодные пальцы, подносит их к губам, целует невесть когда содранные костяшки, гладит нежное запястье. Ему даже немного неловко от такой нежности, которую он черт знает сколько таил в самых потайных глубинах себя, а теперь она, не выдержав, сломала прутья этой нерушимой клетки и сама вырвалась наружу. Вытекла, как вода из разбитого аквариума, как кровь из перерезанной вены. А Донхек не приходит в себя. Это просто отвратительно – ждать, погибать, считать секунды, без конца смотреть на его застывшее лицо, на котором сейчас не отражается ни единой эмоции. Ни боли, ни страха, ни пугающей решительности, как у отчаянного перед казнью, – ничего больше нет. Минхен видит его и чувствует, как от него самого оторвали огромную важную часть, с корнями вырвали сердце, пустоту заполнив щепками и осколками. – Я говорил это все для тебя, – бездумно шепчет он. Будто сама его сущность говорит вместо него. – Каждое слово. «Как ты появился, как я выцепил тебя из толпы, как я впервые тебя обнял, как позволил себе считать тебя сыном. Как я у в и д е л, как я увидел тебя настоящего. Как я поклялся уничтожить каждого, кто причинит тебе боль, даже если это буду я сам. Как мы целовались, как я промывал твои раны, как ты укладывал меня, пьяного, спать, как спал сам, уткнувшись лицом в мое плечо. Как мы на закате ехали к морю под самые красивые песни на свете, как ты подпевал и смеялся, как ветер трепал твои волосы, как мы сидели на пляже, как ты смотрел мне в глаза (боже, как влюбленно ты смотрел!), как я впервые осознал, что рядом с тобой не существует времени. Мне снова пятнадцать, я снова счастлив, я снова могу и хочу что-то чувствовать. Ты спас меня ты спас меня ты спас меня ты спас… Вчера, сегодня, всегда, все эти годы, всю мою жизнь ты спасаешь меня. Ты подарок свыше, ты выход, ты удача, ты самое ценное, самое важное, самое дорогое. Первое и последнее, мне больше никто не нужен. Никто на целом свете». В мысленных признаниях, скитаниях, проходит пять или шесть часов, за них Минхену примерно четыре раза предлагают выпить кофе и примерно десять раз – поспать. Он от всего отказывается, хоть и поглядывает неодобрительно на пустующую соседнюю кровать, но в итоге укладывается аккуратно прямо рядом с Донхеком – так, что почти касается кончиком носа его щеки – и просто смотрит на него, слушает его дыхание и продолжает перебирать его холодные пальцы. За окном начинается ливень, и Минхен сам не замечает, как засыпает под него.

.

Донхек приходит в себя, когда снаружи – глубокая ночь, а тишину в палате прерывает только его собственное ровное дыхание, спутанное, сплетенное с чужим, неспокойным и сорванным. Он чувствует теплую руку Минхена поверх своей и следом видит его самого, мирно спящего рядом. «Наверное, мне это все приснилось», – поначалу думает он, а потом уже замечает длинную тонкую трубку, ведущую от катетера в его руке к капельнице рядом с койкой. Донхек не чувствует себя полумертвым или кошмарно больным, лишь каким-то… опустошенным? Он сглатывает ужасную сухость в горле и опускает голову, глядя на свое пробитое пулей плечо, на зашитую и прикрытую плотной повязкой рану. Ну вот, сказка закончилась. Теперь все почти как в кино, только это – кошмарная реальность. Минхен ворочается во сне, а потом медленно открывает глаза. (Или не такая уж и кошмарная?) – Донхек, – судорожно выдыхает он, тут же поднимаясь на кровати и крепче сжимая донхекову ладонь в своей. – Господи, ты очнулся. – Ай, – тихо шипит Донхек, поджимая губы, но руку высвобождать не спешит, – больно. – Прости, – Минхен отпускает его сам. – Прости, прости… как ты? Донхек долго-долго молча смотрит ему в глаза, а потом тянет губы в слабой, но искренней улыбке в ответ на все те годы, дни, минуты и секунды, что были у них, на ссоры и горы разбитой посуды, на свои нервные срывы в три часа ночи в закрытой изнутри ванной, на скуренные и разломанные пополам сигареты, на украденные рубашки, на тайные поцелуи под одеялом, на синяки и ссадины, на стаи мурашек вдоль позвоночника, на бесконечно повторяющуюся по кругу смерть, которая не спрашивала, готов ли он, а просто приходила и брала свое по кусочкам, не обещая вернуть. – Теперь ты знаешь, что я не шутил, когда говорил, что умру за тебя, – хрипло шепчет он. Минхен улыбается тоже, а потом наклоняется и мягко целует его в лоб. – Знаю, – выдыхает он, отстраняясь. – Я позову медсестру. Донхек кивает и одними губами произносит сонное «Хорошо», а после долго провожает его глазами, не упуская ни единого жеста. Минхен ободрительно улыбается, поправляет свою мятую рубашку и взъерошенные волосы, на негнущихся от слабости ногах направляется к двери и, уже взявшись за ручку, вдруг оборачивается. – Донхек? Донхек вздрагивает и смотрит ему в глаза. – Да? – Я люблю тебя. Он роняет это тихо, на самом пороге, но достаточно для того, чтобы Донхек мог услышать; он пока не скажет громче, это тяжело, но сможет нашептать ему на ухо, когда снова ляжет рядом, снова возьмет его руку в свою и больше не будет пытаться делать вид, что ему все равно. Ему не все равно. Никогда не было. Донхек улыбается этой потрясающе простой мысли. – И я тебя. Минхен с тенью легкой улыбки поджимает губы и ныряет в затопленный электрическим светом коридор.

.

Во вторник утром Юно курит, сидя на ступеньках больницы, и наблюдает за тем, как вдали, у горизонта, розовеет юный рассвет. Он вертит в свободной руке пачку спичек, которые заканчиваются, и то и дело выпускает в свежий после ночного летнего дождя воздух все новые и новые полупрозрачные облака дыма. Он нечасто курит, но сейчас иначе просто не получается. Все рушится, ломается на части. Столько лет, все это чертово время он был влюблен в преступницу. Суен, призрачная Суен из прошлого сейчас сидит рядом, положив голову ему на плечо, и улыбается, тихо-тихо напевая какую-то незатейливую песенку из двадцатых, и Суен такая простая, родная и счастливая, что становится страшно от ее хрупкости. Как же, как же ее уберечь? Юно не смог. Сигарета его душит. В мыслях он вечером, на кухне, забывшись в аромате лавандовых свеч и свежего кофе, подходит к Суен со спины и осторожно обвивает руками ее талию, боясь надавить даже чуточку сильнее, а после улыбается и прикрывает глаза. «А ты меня любишь?» Суен колеблется, прежде чем ответить. «Люблю». Пуль в пистолете было две. Всего две попытки. «И ты никогда меня не оставишь?» В мыслях Юно мнет пальцами ее домашнюю футболку, зарывается лицом в ее еще влажные после душа волосы, так стойко пахнущие вишней и мятой, и тычется носом в теплую шею; весь, весь без остатка растворяется в ней, не жалея себя. «Никогда не оставлю», – с улыбкой отвечает Суен и ровно через два дня стреляет себе в висок. Сигарета обжигает пальцы, и Юно спешит потушить ее, растирая пепел по бетонной ступеньке. Он закусывает губу, чтобы не плакать стыдливо, но одна предательская слеза все же скатывается по его щеке. Все должно быть не так, все должно быть не так, все должно быть… – Ты рано, – отзывается негромкий голос за спиной, и Юно оборачивается. Минхен подходит ближе и садится рядом с ним. – Сигареты не найдется? – Ты знал? – спрашивает Юно, игнорируя его просьбу и отворачиваясь. – Знал, – отвечает Минхен, медленно выдыхая. – Все эти долгие девять лет знал. – Ты не мог знать, что вторым выстрелом она убьет себя. – Не мог, – соглашается Минхен, задумчиво опуская взгляд. – Слушай, всего за один день моя жизнь стала похожа на ночной кошмар труса, который слишком поздно решил очнуться и поплатиться за свои прошлые ошибки. Я хотел ее спасти, я почти успел выхватить пистолет, но она приставила дуло к виску и сделала все так быстро, что я… – Хватит, – обрывает его Юно почти грубо, но его буквально душит кошмарная обида. – Достаточно. Все могло бы быть иначе, если бы в день свадьбы он не поехал на очередную работу, если бы остался с Суен, если бы крепко держал ее за руку, если бы точно знал, что она рядом и никуда не уйдет, если бы… да к черту все эти «если бы», ее уже не вернуть, и Юно просто ненавидит себя за то, что был таким слепым, за то, что не видел, как все это время она сходила с ума от какой-то всепоглощающей обиды, которая не давала ей спать. Суен умирала у него на глазах, у него на руках, а он не замечал этого. Идеализировал ее, потому что любил. – Прости, – вздыхает Минхен. – Я обещаю, что накажу того, кто сделал это с ней. – И кого же? – обреченно спрашивает Юно, окончательно доламываясь. «Она уже сама себя наказала». Минхен серьезно заглядывает ему в глаза, а после снова смотрит прямо перед собой. – У меня есть идеальная кандидатура.

.

Донхек просыпается, и первое, что он видит, – как на столик перед ним ставят кулек апельсинов. Следом он поднимает взгляд, протирает глаза и видит купающегося в солнечном свете из окна Джемина, который возвышается над его койкой и приветливо улыбается. От его выглаженной рубашки едва ощутимо тянет сигаретами, и впервые за долгое время это – тот Джемин, которого Донхек помнит; мальчишка, сидящий на полу в коридоре детского дома, завернутый в одеяло, рисующий журавлей в маленьком бумажном альбоме. – Как ты, герой? – спрашивает он, пододвигая стул и присаживаясь рядом. – Теперь хорошо, – отвечает Донхек. – Ренджун сегодня прийти не смог, приглядывает за сестрой, но он передал тебе привет и пожелал, чтобы ты поскорее поправился, – и Донхеку остается только гадать, с каких пор эти двое стали настолько близки. – Плечо болит? – Болит, – не лжет Донхек. – Пуля вошла не очень глубоко, но рану пришлось зашивать. Джемин задумчиво смотрит ему в глаза, а потом вздыхает и качает головой. – Как ты так умудрился? – недоумевает он. – Теперь я понимаю, что жизнь заметной персоны не такая уж и легкая. Донхек переводит взгляд на свое плечо и облизывает в задумчивости пересохшие губы. – Я это не выбирал, – вздыхает он. Или все-таки выбрал?

.

Когда все, кроме Минхена, уходят, Донхек вдруг испытывает какую-то блаженную завершенность, будто он сделал все так, как должен был изначально, так, как было ему предназначено. И пускай глубокая рана в его плече (и сердце) еще нескоро затянется, он чувствует себя таким невероятно гордым за самого себя и за свой поступок. Ведь он спас человека, которого любил. Которого любит прямо сейчас. Он заранее знал, что, если придется, он защитит Минхена любой ценой. По палате расползается горячий даже на вид солнечный свет. – Как ты? – Минхен ласково перебирает пальцами донхековы волосы. – Есть не хочешь? Донхек отрицательно качает головой. – А чего хочешь? – Домой. Минхен вздыхает, плавно поглаживая его по щеке. Кажется, что он задумывается о чем-то. – У нас теперь будет новый дом, Донхек, – свободной рукой он находит донхекову ладонь, и их пальцы переплетаются. – Где? – недоумевает Донхек. Минхен подносит его руку к лицу и прижимается губами к тыльной стороне ладони. И снова начинается сказка о солнечной Канаде, которую Донхек так мечтает однажды увидеть воочию, о цветущих парках, жидком золоте закатов, крышах небоскребов, розово-фиолетовых облаках, ароматном вине и кальяне в тавернах на набережной, украденных поцелуях под навесами лавок со свежими фруктами в проливной дождь и просто, просто забвении. Не помнить даже имен друг друга, но выстанывать их по ночам. – Очень, очень далеко отсюда.