Hospital for souls

Your touch is what I’m missing.

Тридцать лет! Тридцать, мать его, лет! И пять лет в этих стенах. С годовщиной тебя, Иккинг. Он уже и «парнем» себя называть не может. Теперь, видимо, он «мужчина», некая абстрактная субстанция в форменной пижаме. Пациент третьего отделения, один из немногих, кто побывал на всех трёх. Сначала, в свои двадцать пять, он появился на самом первом. Таких пациентов часто называли «пропащими», и это было оправдано. То время Иккинг старается не вспоминать, пусть оно раз за разом является ему в виде самых страшных кошмаров. Два с половиной года мозгомойки, полного одиночества и жизни животного в клетке. Потом он стал «обычным», то есть пациентом второго отделения. Первое время Иккинг даже в сознание приходил нечасто, настолько его вымотало всё с ним сделанное. Потом понемногу оправился, стал соображать, но вёл себя по-прежнему тихо. Если кого-то возвращали на первое, обратно этот кто-то уже никуда не переводился. Иккинг это прекрасно понимал. И вот, несколько дней назад его перевели на третье отделение, послав в обширную категорию местного «биомусора». Теперь его койка стояла вместе с двадцатью девятью другими, и среди них только одна была пустой. Иккингу даже повезло, ведь он спал у стены в первом горизонтальном ряду от окна. Это давало хоть какую-то иллюзию личного пространства и защищенности, к тому же эта койка была дальше всего от двери и назойливых дежурных. Везение на этом не закончилось, точно его уставшая от вечных неудач судьба решила ему, своему нелюбимцу, немного помочь. В железных прутьях койки имелась большая брешь, в которую пролезала рука и дотягивалась до стены. В ней имелась дырка, выколупанная предыдущими владельцами кровати. Дыра отлично камуфлировалась кусочком плитки, образуя нишу для важных вещей. У Иккинга, правда, было практически нечего прятать. В дыру влезал его маленький блокнотик с простыми чертежами и мыслями, настолько крохотный, что не казался ничем значительным, и редкие конфеты, чудом получаемые или украденные. Сахар заставлял мозг работать и был очень важен. Свой тридцатый день рождения Иккинг встретил рано утром, за час или полтора до общего пробуждения. Дежурная Гвен дремала, но её сон был слишком чутким — она мгновенно бы услышала любой шаг. Вставать не хотелось. Осторожно, чтобы не вызвать скрип пружин, Иккинг немного поворочался и вернулся на тот же бок, лицом к остальным пациентам. Он заметил, что на него очень внимательно смотрит соседка по койке, и вопросительно приподнял брови. — Доброе утро, — шепнула она. — Мне скучно. — И тебе доброе утро. Иккинг давно затосковал без общения, поэтому был рад этой неожиданной компании. Пациенты третьего отделения дружелюбием не отличались. Злобные психи огрызались на любую попытку наладить контакт, едва ли пуская горящие искры из глаз. Уже наученные горьким опытом люди были уверены, что им желают зла, и старались лишний раз никому не доверять и ни с кем не разговаривать. А если есть шанс просто сказать кому-нибудь что-нибудь, его нельзя упустить. — Меня зовут Иккинг Хауард, — представился парень. — Я Изабель Флетчер, но лучше зови меня Беллой. Я сейчас вряд ли похожа на «Изабель», — грустно констатировала пациентка. Белла показалась Иккингу объективно некрасивой, и это был тот случай, когда дело не в больничном питании и лекарствах. У неё было скуластое лицо, но скулы были не аристократично-изящными, а грубыми и резкими, маленькие узковатые глаза, когда-то явно сломанный нос и теряющийся подбородок. В таких чертах нет ничего притягивающего, на него не хотелось смотреть. Впрочем, у Беллы был очень приятный, нежный голос, а глаза у неё были добрые, и улыбалась искренне, «до ушей». — Я мало похож на того, кем я был раньше, но меня это не слишком-то волнует, — Хауард пожал плечом. Одним. — Мне следовало бы на «вы», да? — наивно спросила девушка. Иккинг хохотнул. — Сколько мне, по-твоему, лет? — Ну… тридцать восемь… — честно призналась Белла. «Я настолько старо выгляжу??!» — заорало что-то внутри Иккинга, но он только улыбнулся и сказал: — Нет. Я малость помоложе. А тебе сколько? — Почти восемнадцать, — даже с какой-то гордостью призналась Флетчер. — Так сколько тебе? — Сегодня исполнилось тридцать. Лицо девушки мигом отобразило радость, как если бы кто-то щелкнул по переключателю. — Да?! С днём рождения! Иккинг особого счастья от этой даты не испытывал, но сообщать об этом девушке было необязательно. — Спасибо. Не самый веселый у меня день рождения, не находишь? Хотя... Чёрт с ним, давай переведём тему? — Согласна. Сколько ты здесь уже? Я вот… — Расскажи мне лучше о себе, мне кажется, это будет интереснее, — Иккинга не тянуло на разговор о его пятилетнем сроке. Он даже не сразу понял, что перебил Флетчер, настолько ему не хотелось касаться этой темы. — Ты в этом так уверен, да? — теперь уже Белла хихикнула. — Да и пожалуйста. Я из Пенсильвании, родилась в бедном районе Филадельфии. Ну, тогда это была Филадельфия. Сейчас это Хистер-Спрингс, если я не ошибаюсь… Белла как-то помрачнела. Иккинг уже успел пожалеть о том, что попросил её ковыряться в своём, явно несчастливом, прошлом, но не остановил. — У меня было три сестры — Нора, Алекс и Честити, и два брата, Зак и Гленн. Зак был мне родным братом, а остальные все сводные, потому что моя мама была проституткой. Я четвёртая в семье по старшинству. Гленн и Честити всегда работали, чтобы как-то нас обеспечить. А когда мне было семь, его убило на стройке, и теперь все тянула сестра. — Белла, если ты не хочешь… Можешь не говорить, — Иккингу было очень неловко. — Я лет сто нормально с людьми не общалась, — возмутилась Белла, — хочу и расскажу. Так что не перебивай меня! О чем это я?.. Ну вот, мама совсем про нас забыла, поэтому на работу пришлось идти Алекс, потом и мне. Все закончилось тем, что за неуплату нас вышвырнули из квартиры. Эх, сейчас и не так страшно вспоминать это всё… Мама умерла от сифилиса, а мы скрывались от служб опеки, потому что хотели быть вместе… — Белла вдруг всхлипнула. — Конечно, это не помогало. Но Чес предложила бежать из Пенсильвании, и мы почти пешком пошли до Толедо. Путь у нас был своеобразным, даже мне было нелегко, а что говорить о Норе, которая была ещё совсем малышкой? Она умерла. Инфекции, некачественная еда и всё такое… Иккингу невыразимо захотелось утереть со щёк Беллы её слезы, но его сдерживало лишь то, что дежурная могла и проснуться. «Идиот» — подумал он: «Зачем ты вообще эту тему поднял?!». — В общем, мы как-то добрались до Толедо. Честити всё не сиделось, но мы никак не понимали, что же ей надо в Чикаго, а она очень туда рвалась. Нам пришлось пересекать Огайо целиком, и все эти путешествия заняли у нас два года. Мне было уже тринадцать, а Алекс оказалась беременна, поэтому в Индиане мы провели много времени. — Сколько ей было? — Пятнадцать, кажется. Вряд ли больше, — девушка равнодушно хмыкнула. — Чес, а ей уже было двадцать один, пристроила Алекс в дом матери, ну или куда там. Нас с Заком увезли, и мы ехали уже на поезде, но Алекс так и осталась в Блумингтоне, штат Индиана. Очень скоро мы узнали, чего хотела Честити, а когда мы приехали, здесь был уже Бин, а не Иллинойс. Знаешь, недалеко от Тенрис-Сити есть колледж бесплатного образования для бедняков? — Да, знаю, но… Туда принимают только с двадцати лет, разве не так? — Именно, — Белла испытывающе посмотрела на Иккинга. Его зрачки медленно расширились. — Ты хочешь сказать… Что твоя сестра просто избавилась от вас?! — Хауард чуть повысил голос, и девушка предостерегающе шикнула. — Не ори… Конечно, я и Зак стали обузами для Честити. Она хотела выучиться и пойти работать, но у неё даже официальной опеки на нас не было. И куда мы?.. Около месяца Чес крутилась, оформляла какие-то документы, потому что она уже была студенткой этого колледжа. Из-за каких-то погрешностей я продолжала быть её сестрой, но Зак она оформила как сына. Белла прикрыла глаза. Очевидно, наступала самая тяжёлая часть её, и так невеселого, рассказа. — Она попросту спихнула Зака в дом передержки, отказавшись от любых прав на него. Это было… Я даже плохо помню, но я тогда чуть не убила её. Мне было страшно за своё будущее, за Зака, и, кажется, я в какой-то момент перестала себя контролировать. Мы теперь жили вдвоём, и я её ненавидела, пару раз пыталась сбежать и всё такое. А однажды я просто на неё набросилась. Чес меня кое-как затолкала в комнату и вызвала санитаров. Вот, собственно, и вся история. Мне тогда было пятнадцать. Месяц назад меня перевели на это отделение. Иккинг хотел что-нибудь сказать, как-то утешить Беллу, но она снова заткнула его: — Не смей меня жалеть! Терпеть не могу жалость во всех её проявлениях. В конце концов, я хотя бы жива. Могло быть и хуже. — А ещё у тебя на воле есть люди. Алекс с ребёнком, если с ней все хорошо, Зак, да даже Честити, пусть её вряд ли можно считать за хорошего родственника… — звучали эти утешения довольно слабо. Иккинг всегда немного терялся, когда ему надо было чем-то приободрить человека, тем более в тех случаях, когда никакой существенной помощи он оказать не мог. Неожиданно раздался пробуждающий звонок, и с кроватей прямо-таки посыпались пациенты, не желая лишний раз выслушивать претензии от надзирателей. Зрелище это было довольно жуткое: тридцать человек в уродливых ночных рубашках, босые и заспанные, резко вставали по стойке «смирно», при этом проделывая это всё очень быстро и молча. Когда звонок стих, в спальне стояла гробовая тишина. Секунду спустя в комнату входят трое охранников, похожих друг на друг как однояйцевые близнецы. Все невысокие, полные и лысые, в одинаковой форменной одежде и такими же одинаковыми скучающими улыбками. Они здороваются с сиделками, делятся по рядам и идут, сбрасывая с коек матрасы и рассматривая лежащие под ними предметы. Большинство пациентов отворачиваются. Смотреть, как остатки твоего и так уничтоженного достоинства окончательно втаптывают в грязь, было невыносимо. Под матрасами хранились единственные оставшиеся от прошлой жизни вещи: фотографии, иногда — тетради, какие-то игрушки… Но без обыска не обойтись, и возникать нельзя. Стоишь, молчишь, сцепив зубы, и ждёшь, пока это закончится. Иккинг тревожно косится на свою кровать. Страх того, что рано или поздно заветную нишу найдут, теперь едва ли не материализовался каждое утро. Однако охранник, дошедший до него, был настолько флегматичен, что даже и срываьь матрас толком не стал. Просто приподнял и швырнул обратно, при этом широко зевнув. Иккинг почувствовал невероятное облегчение. Всё обошлось и на этот раз. Столовая была переполнена людьми, но в ней стояла точно такая же, как в спальне, тишина, нарушаемая лишь стуком ложек о тарелку. Пациенты почти не общались между собой, изредка перекидываясь пустыми фразами со своими соседями по столу. Иккинг стоял в очереди за Беллой. Её тёмные волосы всклокоченной копной спускались к лопаткам, кое-как завязанные резинкой. Хауард ещё раз подумал, что его новая знакомая относится именно к тем девушкам, в которых красоты либо нет вообще, либо она запрятана невероятно глубоко. В Белле не было даже обаяния, её в принципе было тяжело воспринимать как противоположный пол. Вероятно, свою роль в этом сыграл и чересчур высокий рост, и некрасивая худоба. Иккингу, правда, было всё равно. В условиях проживания в Госпитале все выглядели, мягко говоря, своеобразно. Получив на поднос порцию еды, Иккинг сел за первый стол, на который посмотрел. Флетчер села напротив, равнодушно осмотрев содержимое своего завтрака. — Ну и дрянь… Всё никак не могу привыкнуть к этому, — скривилась она, ещё более обезобразив своё лицо. — Глотай не жуя, иначе никак. Это невозможно есть, — Иккинг приподнял ложку, и каша не замедлила стечь с неё обратно в миску. — Я после завтрака отойду ненадолго, хорошо? — Конечно, а куда ты? — У меня ведь день рождения. Я буду праздновать.

***

Оттенок — фиолетовый, отчётливо разведённый водой. Цвет потерял свою насыщенность, эту яркую игру переливов, став неопределенным и размазанным. Но так лучше смотрится, и такой оттенок хорошо сочетался с другим, нежно-золотистым. Рапунцель ещё раз провела кистью по бумаге, раскрашивая белые пробелы на открытке. Ей нравилась её работа, которую она выполняла старательно, с терпением и нежностью. Границы не смазывались, все было нарисовано очень аккуратно и чётко, но без излишней строгости, точнее, вообще без неё. И в этом нет ничего особенного. Полностью фиолетовая открытка, внешняя часть лишена надписей, подписей или чего-то ещё. Только большое желтое солнце с причудливыми лучами, и в нем изображён яркий зелёный глаз, как у нахального уличного котяры. Выглядит немного сюрреалистично, но интересно. Рапунцель придирчиво осмотрела внутреннюю часть подарка. Да, все готово. Девушка тщательно поболтала кисточкой в стаканчике, и вода в нем приняла грязный коричневый оттенок. — Красивая вещь, мисс, — сказала медсестра Бетани, которая давно уже стала подругой своей пациентке. — Вы делаете это для… — Иккинга. У него сегодня день рождения, — Рапунцель отложила открытку, которой надо было ещё высохнуть. — О, это… прекрасно… — неловко пробормотала Бетани. Пациентка кивнула и подошла к пластмассовому зеркалу, чтобы пригладить растрепанные волосы. Они уже спускались к плечам, и девушке снова захотелось отрезать их выше ушей — они выглядели слишком тонкими и ломкими. «Ну и страхолюдина…» — подумала Рапунцель, торопливо завязывая волосы на затылке. Бетани поправила их, но причёска всё равно осталась неаккуратной. — Пойдём, Бет, — девушка ещё раз легонько встряхнула открытку и, бросив в зеркало ещё один взгляд, вышла. *flashback* Ей хотелось выйти на улицу. Безумно хотелось увидеть заволоченное тяжёлыми облаками серое небо, сделать глоток обжигающе холодного воздуха, покрутить в руках слетевший с дерева желтоватый листочек… Потом сесть на ещё мокрую скамейку, подстелив длинную больничную кофту, достать скетчбук с карандашом и начать рисовать. Творить при искусственном свете невозможно. Линии врут, врут и черты. Красавица станет уродиной, змея превратится в бабочку, улыбка будет гримасой. Так нельзя. Солнце не может лгать, солнце — великий и честный судья. Рапунцель крепко завязала ненавистную кофту, отбросила косичку за спину. Пациентка всегда выходила на улицу когда угодно. Ей это разрешалось. Она тут жила с того момента, как Госпиталь №3 открылся. Почти всю жизнь она провела в лечебницах. Медсестра тенью шла за ней, скучная и тихая женщина, никогда с ней, Рапунцель, не разговаривавшая. Пациентка оказалась на лестничном пролёте и собиралась идти вниз. — Стой, — её плеча коснулся кто-то, только что вышедшей из другого крыла второго отделения. Он протянул ей карандаш. — Ты уронила. Рапунцель кивнула, прошептала «спасибо». И вдруг поняла, что она беззастенчиво пялится на этого незнакомца. Просто мужчина, скорее даже парень. Когда-то был очень красивым, сейчас — с натяжкой симпатичный. Нездоровый оттенок кожи, круглые зеленые глаза, худое лицо. Но в его лице было что-то необычно притягивающее, и Рапунцель, как художница, сразу это отметила. Смутившись, девушка забрала карандаш и поспешила на выход. Всё же нехорошо так пристально рассматривать людей. Узнала бы об этом её приемная мать, непременно отчитала бы. Рапунцель села на скамейку и открыла скетчбук. Задумчиво поднесла кончик грифеля к бумаге, размышляя, что нарисовать. Мысль пришла в голову очень быстро. Улыбнувшись, девушка сделала несколько первых штрихов. Убрав нечеткие линии, Эрнандес добавила появляющемуся лицу нужные черты. Подбородок острый, но не длинный, с упругой ямочкой. Полумесяцы теней под глазами, выпирающие скулы. Щеки впалые, натянутые, как платок на сушке. А вот губы красивые, мягкие и полноватые. Нос немного вытянутый, с еле заметной горбинкой. Глаза — круглые, точно блюдца, с короткими тёмными ресницами. Шрам на лбу. Длинный, кривой, как нарисованная ребёнком гусеница. Он почти доходит до брови, касается её в хвосте, и правая бровь заметно короче левой. Шрам на подбородке очень заметен — он толстый и красноватый, даже не заживший до конца. Кто этот пациент? Как его зовут? Портрет получался странным. Рапунцель имела привычку приукрашивать людей, изображая их более красивыми, приводя черты лица к какому-то стандарту… Но вот этот парень выглядел пугающе настоящим.

***

Чёрт-чёрт-чёрт. Она ребёнок. Просто ребёнок. Иккинг знал, кто она. Знал, на каком она отделении. Знал, насколько она красива. Но…

нетнетнетИккингвозьмисебявруки

Ему ведь уже двадцать восемь. Гадкий Гумберт. Когда он встретил её впервые… То есть, увидел — она о нем и не догадывалась — подумал, что ей около семнадцати лет. Высокая, с плавными движениями и вполне оформившейся фигурой девушка, милая и красивая. По крайней мере, издалека. И он наблюдал за ней. На какое-то время именно эта красавица стала чем-то важным для него, с едущий крышей, с оборванными мечтами… Он думал о ней. Часто. Много. Глазам было приятно смотреть хоть на что-то прекрасное, столь редкое и кажущееся уже ненастоящим. Уродство окружающего мира кромсает сознание, и можно просто отвыкнуть от красоты. Он представлял её рядом. Как она подходит к нему, как улыбается, как целует. Узнав её имя, Иккинг моментально полюбил и его. Рапунцель. Принцесса из сказки, великолепная Златовласка. Несчастная девушка, запертая в башне… Пусть она не выглядела ни несчастной, ни забитой, ни сломленной. Слишком часто улыбалась, слишком много смеялась, даже разговаривая со своей сиделкой. Они с ней всегда сидели на одной скамейке, а он смотрел на них. Как наркотик. Вот оно, сумасшествие. Выжить из ума уже в психушке? Что ж, удобно. И из-за чего?.. Как нелепо. Втюрился в ту, с кем никогда не говорил. Миленькая пациентка, она не знает о его существовании, а ему от этого бывает так больно, что он не спит ночами. Будто вернулся в весёлые шестнадцать лет, когда моментально влюблялся в любую девчонку в короткой юбке. Идёт такая мимо тебя, с завитыми кудряшками и блестящими губами, и вызывающе смотрит. А ты уже пропал. И что здесь? Снова разыгрались гормоны? Весна наступила осенью? Ведьма, колдунья. Ведьма с детским лицом. Глаза и тело прекрасной девушки вместе с наивным личиком ребёнка. Да ей и шестнадцати наверняка нет… Маленькая девочка, даже не подозревающая о том, какое впечатление однажды произвела на незнакомца. У неё немного круглые щёки с ямочками и веснушками, мелкими, но заметными. Небольшой рот, чересчур соблазнительный, слишком… манящий. Слегка припухлые губы, одна форма которых заставляла крышу трещать на стропилах. За что он так внезапно полюбил эту девушку? Проснулся однажды, посмотрел в пустой потолок и понял, что так больше нельзя. Нельзя постоянно думать о том, кого не знаешь. Нельзя думать о том, с кем никогда не говорил. Это, блять, ненормально! Иккинг пытался всё разложить по полочкам. Сделать так, чтобы всё стало ясно, постараться забыть, начать жить чем-то другим… И не смог. Слабак. Идиот. Кусок дерьма. Она ведь ему снилась. Каждую ночь, если он всё-таки засыпал, она приходила к нему. Рапунцель. Всегда, неизменно, как если бы кто-то его проклял. Свои мысли днём он пытался контролировать, а ночью фантазия наверстывала упущенное. Как лошадь, которую долго держали в узде, она мчалась снежным комом, придумывая невероятные вещи. Просыпаться не хотелось, ведь эти сны, эти чудесные сны были гораздо лучше реальности. Во сне она была с ним, была его девушкой, прижималась к его плечу… И зачем, собственно, травить душу, смотря на неё каждый день с пугающим упорством? Мечтая о том, чего он так боялся. Иккинг не хотел смиряться с этим, но страх разрушить сказку иногда пересиливал его. Проклиная себя за трусость, парень не решался подойти к Рапунцель, надеясь на то, что однажды «переболит». А время утверждало обратное. Помимо воли Иккинг всё больше вгонял себя в эту выдуманную им самим ловушку, привыкая к ощущениям и не пытаясь выбраться. Рапунцель стала частью его самого. Пациент узнавал о ней редкие факты через персонал или случайных знакомых, и каждый такой факт добавлял красок в картину. Он уже и был готов познакомиться. Хотя бы попытаться завязать беседу, что-то ей сказать… И случай попался. Звёзды сошлись, и они с ней оказались совсем рядом, буквально на расстоянии одной-двух вытянутых рук. На ней был длинный вязаный кардиган, форменная пижама и тяжелые больничные тапки. Её тусклые волосы были заплетены в косу. И она… О нет. Она — ребёнок. Иккинга как громом поразило это дурацкое открытие. Ну надо же, ты приблизился к девушке, в которую полгода влюблён без памяти… Или больше. Или меньше. Ты любишь её давно, и впервые стоишь так близко, и она, блин, маленькая. Она выглядит твоей дочкой. Стук падающего карандаша по кафелю на мгновение вернул Иккинга в реальность, и он, недолго думая, поднял его и подошёл к ней ещё ближе. Хотелось кричать от отчаяния. Он смог полюбить кого-то, но такая любовь преследуется по закону. А разве люди вольны выбирать это? Сердцу не прикажешь. Чем оно руководствуется в своём — иногда очень странном — выборе, неизвестно никому. И сердце Иккинга пожелало пятнадцатилетнюю девчонку.

***

— Эм… Привет, — сказала Рапунцель, подходя к тому самому пациенту, которого она рисовала. — Ты знаешь, я тут… нарисовала тебя. Не знаю вообще, зачем я говорю это сейчас, но я подумала, что ты захочешь посмотреть и…

Что за бред ты несёшь заткнись просто опять все испортила.

Иккинг с огромным трудом смог вспомнить, как вообще говорить по-английски. Будто бы все буквы мигом вылетели из его сознания. — Д-да? — промямлил он, мысленно шлепая себе рукой по лицу. В детстве он заикался, но у него этого не было уже лет двадцать, а тут заикание вернулось как по щелчку пальцев. Девушка кивнула и открыла скетчбук на нужной странице. — Как тебе? — спросила она, прижимая ладонь к локтю другой руки. Она чувствовала себя идиоткой. Парень молчал. Он был настолько впечатлён рисунком, что опять забыл все слова, но сейчас его даже это не беспокоило. Да уж, здесь он точно был посимпатичнее, чем в жизни. Или нет?.. Иккинг будто бы посмотрел в зеркало, но черно-белое, с особым «грифельным» фильтром. — Очень красиво. Правда. Ты… ты… талантливая. «Приз за самый тупой комплимент точно бы был моим» — мрачно подумал он. — Спасибо. Меня зовут Рапунцель, — пациентка протянула руку для рукопожатия. Секундный ступор Иккинга тут же прекратился, и он дал свою ладонь в ответ. — Иккинг. Он подумал, что у неё очень холодная рука и тонкая, нежная кожа. Его пальцы показал со ей обжигающе-гррачимм, словно она провела ладонью над горящей свечой. И оба замолчали. Рапунцель смотрела на парня снизу вверх — она была ниже его почти на две головы. Иккингу снова захотелось провалиться под землю, раз пятый за этот коротенький диалог. Девушка вырвала лист с портретом из своего блокнота. — Возьми его. Ты здесь хорошо получился. Иккинг покачал головой. — Думаешь, я не насмотрелся на себя? Уже видеть эту рожу в зеркале не могу, — девушка рассмеялась. — Вот уж точно не хочется смотреть на твой рисунок, если на нём я. — А на что смотреть ты хочешь? — Рапунцель чуть наклонила шею, выставив напряженную фиолетовую венку.

Не смотри. Не смотри, извращенец проклятый! На что я там хочу смотреть?.. Вот не ляпни. Молчи. Молчи.

— Нарисуй свой портрет. — Мой? — Рапунцель наклонила голову, и её глаза стали выглядеть ещё больше. — Ну… автопортреты у меня никогда не получались. Я попробую. — Спасибо. Я буду ждать. Она хихикнула. Ни с одним парнем она не чувствовала себя так просто, как с этим мужчиной, а ведь не вид ему было не меньше тридцати. Но он был такой простой, милый и какой-то «понятный». Рапунцель насмешило, как он покраснел, когда она с ним заговорила, как удивился рисунку, да и вообще то, как он общался с ней. Да, ей пятнадцать, но какой-то опыт в общении с парнями у неё был… Правда, почти все они были пациентами этой лечебницы. И с каждым из них все шло наперекосяк. Общение просто не задавалось и всё. Конечно, многому мешала и её мать… Девушка торопливо мотнула головой, отгоняя ненужные мысли. — Я… я пойду… — Рапунцель сделала маленький шажок назад. — У меня через десять минут процедуры. — Увидимся, мисс… — Эрнандес. Рапунцель неохотно повернулась и ушла, все ещё чувствуя спиной пристальный взгляд Иккинга. Но он не шарил по её телу, а смотрел в одну точку, будто бы пытаясь вернуть девушку на то же место, где она стояла секунду назад. *конец flashback-a* — С днём рождения! — радостно выкрикнула девушка, крепко обнимая Иккинга. Её прикосновение подобно вспышке молнии, разряду тока, пронизывающему все конечности. — Спасибо, — парень очень осторожно проводит по её стриженным волосам. Делает он это так, будто перед ним кукла без подставки, хрупкая и маленькая. — Я… Я не знаю, чего могу пожелать. Ты ведь понимаешь, о чем я, да? Он кивает. Не знать такое? И чего, чёрт, можно вообще желать, кроме свободы? — Держи. Ты… прости меня за то, что это всего лишь открытка… — девушка мнётся: ей явно стыдно своих ограниченных возможностей. Дарить лучшему другу какую-то открытку? Рапунцель опустила глаза. — Дурочка, —  В этом тихом «дурочка» столько пугающей нежности, столько радости, столько… столько… нет, она не может этого произнести. Это слово слишком трудное для неё. — Я счастлив просто от того, что мы увиделись. Не переживай. Иккинг берет открытку в руки, и на подушечке большого пальца остаётся фиолетовый след. Не высохла ещё. Парень улыбается. Нарисованное солнце яркое и красочное, а благодаря особой технике визуального объема выглядит почти настоящим. Внутри ничего нет. Ничего — то есть никаких поздравлений. Иккинг удивлённо приподнимает брови, рассматривая странные рисунки. — Матерь божья… — шепчет он, пытаясь что-нибудь разобрать. — Это же ребусы? Верно? Рапунцель хитро смотрит на него. — И я не скажу тебе ответ. Ты должен решить это сам. — И ты во мне сомневаешься? — Иккинг точно не хотел сдаваться сразу. — Засекай время! — Ну-ну, — пробормотала девушка и прикусила щеку во рту. Чем больше шло секунд, тем больше непонимания было во взгляде Иккинга. Рапунцель ликовала внутри, но снаружи была карикатурно равнодушна. Пять минут спустя парень застонал. — Кошмар! У меня никаких зацепок нет, это какой-то… — У тебя есть время подумать! Они рассмеялись. Без напряжения, а так, как смеются друзья над удачной шуткой. Рапунцель оглянулась на Бетани, которая, по просьбе пациентки, стояла неподалёку, но с абсолютно безучастным видом. Пальцы девушки мягко скользнули к руке Иккинга. Он немного напрягся. Что. Ты. Со. Мной. Делаешь? Просто касаешься, верно? Раз — и я пропал. Два — сгорел. Три — воскрес. У меня было много девушек, но все они были фантиками. А ты — океан. Солнце. Небо. Жизнь. — У тебя свой шампунь, — сказал он ей, чувствуя тонкий аромат фиалок. От Рапунцель пахло не только абсолютной стерильностью, лекарствами, страхом и больничным воздухом. Всё это перебивал этот запах фиалок, к которому нельзя было принюхаться. Слабый и неуловимый. Почему он вообще его услышал? А, точно. Она ведь встала на цыпочки, чтобы достать до его лица. — Боишься? Тебе смешно, а мне башню сорвёт. — Не…нет, — кое-как ответил он, понимая, что слова закончились. — Тогда не отклоняйся. И смешок. Я ведь старше тебя на… на сколько там… на тринадцать лет… Мы должны поменяться ролями… Что это, страх? Он боится её — маленькой хрупкой девочки? Хотя… Попробуй такой не испугаться. Она ведь похожа на призрак из старых ужастиков — тощее существо с чересчур уж игрушечным лицом. Как в этом создании умещается это ослиное упрямство, потрясающие дух упорство и воля, крепкая вера и абсолютная неотступность ни от чего? Иккинг искренне восхищался Рапунцель за её силу, храбрость и честность. Она казалась ему идеальной. Разумеется, её красотой он тоже восхищался… Прикосновение было трепетным, нежным и невесомым. Её губы были такими ледяными, словно она провела несколько часов на морозе. Чистый иней, и эти морозные узоры теперь на его, Иккинга, коже. Секунда — и всё. Рапунцель, улыбаясь, отстранилась. Иккинг моментально сжался, сам не понимая своего стеснения перед ней. Это… Это ведь просто поцелуй, верно? — Пойдём на аллеи, — девушка требовательно взяла Иккинга за длинный рукав пижамы и потянула к лестнице.

***

Ощущать голую спину, не прикрытую кудрявыми космами, было ужасно. Мериде казалось, что ей сделали какую-то операцию, лоботомию, например. Девушка наклонила голову, но обрезанные волосы не доставали даже до плеч. С глухим стоном Ричардс закрыла лицо ладонями. Кожа на них была тёплой, а на улице сейчас холодно. Это даже приятно: замерзшее личико обогревается таким вот неудобным способом. — О, Ники! — Грейс встала с качелей, явно приветствуя кого-то. — Привет, Грейси… — ответил ей немного усталый голос. — Рада тебя видеть. Скорее от скуки, нежели чем от интереса, Мерида подняла голову. Перед качелями стояла ещё одна медсестра, невысокая женщина средних лет, и молодая пациентка, пристально рассматривающая Мериду. Грейс тут же начала рассказывать что-то этой медсестре, забыв про свою подопечную. Последней это могло бы быть на руку, если бы не эта девушка, не спускающая с Мериды внимательных глаз. — Ты чего? — несколько грубовато спросила Ричардс. — Не чего, а кого, — незнакомка не изменила своего выражения лица, и Мерида начала немного нервничать. — Меня зовут… Линдси. — И что ты от меня хочешь, Линдси? Вместо ответа девушка присела на освобожденное Грейс место рядом с Меридой. Она помолчала, будто бы раздумывая, стоит ли начинать разговор. — Ты ведь недавно заехала сюда? — наконец спросила она, с хрустом разминая пальцы. Мерида поморщилась. — Да. — И ты пациентка Элиота Келли, верно? Мерида резко кивнула, с трудом подавляя желание послать девушку куда подальше. Она не любила спонтанных знакомств. Эльза же удрученно наклонила подбородок. Сомнений нет: это та самая «красотка» Элиота, его новая цель. Она и вправду красива, по-редкому, необычно и уникально. И ей точно так же обкорнали голову, хотя Эльзе такое не шло абсолютно, а этой рыжеволосой девушке — очень. — Повторю вопрос: что-то произошло? Чего тебе нужно? — Не торопись. Я могу тебя бесить, но поверь на слово, лучше успокойся и слушай, — Эльза посмотрела на медсестёр, и, убедившись, что они не обращают на них внимания, повернулась к уху рыжеволосой пациентки. — Ладно. Хорошо. Слушаю, — процедила девушка. — И, кстати, меня зовут Мерида. — Мерида… Держись как можно дальше от Келли. Рыжеволосая хотела отпрянуть, но Эльза сжала её локоть, зашептав быстрее: — Не позволяй ему садиться рядом. Как можно больше сокращай время, которое он проводит у тебя в палате. Следи, чтобы он тебя не касался. И — главное — никогда, слышишь, никогда, не оставайся с ним наедине. Мерида замерла. Страшная догадка пришла ей на ум. — Он… — Насильник. Куда я попала? — Что?.. А что удивительного, если призадуматься? Мерида не раз ловила себя на мысли, что Элиот очень странный, пусть она с ним и виделась-то несколько раз. Вроде и симпатичный молодой человек, но какой-то неприятный, отталкивающий. И взгляд его Мерида тоже замечала… Но то, что он реально, действительно является насильником… Понимать, что это именно ты, а никто другой, находится в опасности… Осознание этого напоминало удар по затылку. — Страшно? — Эльза дернулась, задев Ричардс самым длинным локоном. — И мне тоже. Он трахает все, что шевелится… А иногда и то, что нет. — Боже, Линдси… Подожди… Откуда такая верная информация, тебе что, сиделка сболтнула? Эльза снисходительно, но с горечью посмотрела на наивную девушку. — А сама-то как думаешь? Потрясённая Мерида отвела взгляд и несмело согнула колени, отчего качели пришли в движение. Грейс проверила ситуацию — посмотрела на пациенток — и продолжила слушать рассказ подруги. — Н-нет. Извини. — Ничего. Но если я правильно поняла, ты его следующая мишень. Рыжеволосая в ужасе не смогла ничего произнести, поэтому просто уткнула лицо в плечо Линдси. Та осторожно погладила её по голове, но секунду спустя отстранилась. — Успокойся и соберись. Время прогулки немного ограничено, так что я попытаюсь сказать все, что могу, сейчас. Потом у меня уколы. Вставай, надо походить, привести мозг в движение… Это бред, конечно, но сосредоточиться поможет. Девушки встали — Линдси поддерживала Мериду, отчего-то опасаясь за её нынешнее состояние — и двинулись по аллейке. Медсестры тенью следовали за ними, не отвлекаясь от болтовни. — Слушай сюда, — быстро заговорила светловолосая, — шансы малы, но попробовать стоит. Он очень опасен, и все же я уверена, что мы сможем что-нибудь сделать. — Что например? — к отошедшей от шока Мериде вернулся скептицизм. — Тебя здесь навещают? — Нет. — Моя мама вроде сюда приходила, но я её не видела. Если будет шанс, я поговорю с ней, ну, а если нет? Наверное, идёт расчёт на силу. Думаю, я смогу этому ублюдку неплохо так врезать… — Было бы все так просто. Ты вполне себе можешь быть привязанной к кровати, когда он решит тебя навестить. Мерида тихо выругалась. — И что теперь? Ты предупредила меня об опасности, спасибо, но, пожалуйста, ответь: что мне делать? Нам что делать? Пока Линдси молчала, Мерида получила возможность нормально рассмотреть её — тень от навеса качелей не мешала. Пациентка была обладательницей крайне необычного, немного инопланетного лица с широкой костной структурой, но полным отсутствием жировой прослойки. Белая кожа сидела на углах челюсти и скулах очень плотно, но в этом даже была какая-то эстетика. Мерида подумала, что если бы не заключение в Госпитале, Линдси могла бы стать фотомоделью: большие глаза, правильно очерченные губы и небольшой, ровный нос создавали очень канонические черты лица. Вкупе с общей инопланетностью и даже андрогинностью получалась необычная и красивая девушка. Правда, это лицо было почти изуродовано стрижкой, сделанной кое-как. Белые волосы чуть ли не клочьями свисали с висков и лба, поэтому создавалось ощущение, что волосы Линдси как будто вырывали. Ещё Мерида отметила ненормальную худобу своей новой знакомой. Тонкие ручки-веточки, хрупкие, но излишне выпирающие ключицы, аномально яркие вены… Внешность Линдси и притягивала, и отталкивала одновременно. С ней хотелось разговаривать, её хотелось слушать, но не хотелось касаться и улыбаться. Парадокс. Находясь рядом с этой девушкой, Мерида почему-то чувствовала себя комфортно. Они знакомы всего ничего, минут пять, а ощущения, как будто спрятался за каменной стеной. А ведь они вроде ровесницы, ну, может, Линдси чуть-чуть постарше. — Я не знаю, — вдруг призналась блондинка. — Я действительно не знаю. — То есть, если он придёт ко мне, а я буду связана, я просто ничего не смогу сделать? — яростно прошептала Мерида. — Ты сможешь, но если не будешь находиться в том состоянии, что было у меня недавно, — невесело хмыкнула Линдси. — Мне вкололи лошадиную дозу снотворного, но сознание проснулось очень скоро, а контроля над телом не было. Келли, видимо, узнал, что я сплю, хотя он вряд ли догадывался, что не полностью. Вот и вся история. — Ужас… Это было впервые? — Нет. До этого был ещё раз, но я была вполне себе бодрствующей… Впрочем, это тоже не особо мне помогло. Из-за этих чертовых препаратов я еле хожу вообще, что там говорить о физических нагрузках или сопротивлению такому быку? Мерида подумала, что Элиот не такой уж и «бык», но решила этого не озвучивать. Во-первых, ей не хотелось дать Линдси понять разницу в состоянии их здоровья, а во-вторых, внешность часто бывает обманчива. Келли не выглядел очень спортивным, но в превосходстве его сил сомневаться не приходилось. — Я тоже не слишком-то сильная… — неуверенно протянула она. Линдси взяла Мериду за предплечье и попросила напрячь. — Вот видишь, — улыбнулась девушка, когда Ричардс выполнила её просьбу. — Ты спортсменка? — Я долго занималась стрельбой из лука и легкой атлетикой. И всё же, вся моя подготовка вылетит в окошко при таком раскладе, как у тебя. Да и с полной разминкой, как на ринг, у меня не получилось бы его победить… — Не отчаивайся, а думай, что делать, — Линдси немного ускорилась, и незаметившие это Грейс и Ники начали отставать. — Что могут сделать твои родители? — Ничего. И я уже сказала тебе, что они, скорее всего, навещать меня не будут. — Господи… — Линдси коснулась рукой лба, — голова раскалывается. — Я думала, я смогу что-нибудь придумать, а по факту ты просто можешь быть готовой к тому, что он попытается сделать. — И я уже это говорила. Готовой? Может, ещё и лепестки роз по кровати разбросать? Для настроения, ну! Линдси хихикнула, пусть ситуация вовсе не была смешной. — Я ни в чем не уверена, но мне кажется, что ты должна изображать ужасное самочувствие, — сказала девушка. — То есть, в смысле? — Чем тебя сейчас лечат? — Какая-то сомниотерапия. Понятия не имею, что это вообще такое. Вгоняют шприцы всюду, куда не лень… — Знаю, знаю. Сама на ней была. Мерзкая вещь, но она одна из самых нормальных, что здесь есть, так что не всё так плохо. Значит так, после каждых уколов изображай тошноту, головную боль и прочие недомогания… Это, разумеется, только дней пять будет работать, но так мы хоть время потянем. — И что дальше? Келли принесёт мне таблетку от мигрени и вежливо попросит погладить коленку? — Да прекратишь ты когда-нибудь!.. — сказав это, Линдси широко улыбнулась, еле сдерживая смех. — Дальше… Дальше я не знаю. У меня здесь ещё меньше возможностей, чем у тебя, понимаешь? — Понимаю? Линдси, это ты пойми меня: я этого просто не вынесу! Как после такого можно жить?! Как живешь ты?! Боже… — настрой Мериды менялся буквально по щелчку пальцев. — Мне страшно. Прости. Я привыкла ощущать себя на свой возраст, быть почти ребёнком, а тут… Блондинка удивленно взметнула брови, не сразу понимая Мериду. — Подожди… Ребёнком? — А ты что, уже совершеннолетняя? Ого, — Ричардс уважительно кивнула, — выглядишь на семнадцать. — Мне двадцать восемь. Рот Мериды моментально принял форму буквы «о», и она даже на секунду остановилась. — Двадцать восемь?! Серьёзно?! Тебе двадцать восемь?! — Мерида, если тебя так шокируют новости о том, что мне — какой ужас! — скоро тридцать, то сейчас ты упадёшь в обморок, ведь я замужем, и у меня есть ребёнок. Есть. А может, и был. Тара может быть где угодно, или не быть нигде… Но все удивление Ричардс уже иссякло. Она пожала плечами. Эльза же в очередной раз отметила, насколько Мерида переменчива и непредсказуема. — Замужем? А… — Давай не сейчас и не сегодня, хорошо? У нас есть проблема, и она все ещё не решена. — Ладно. Признаюсь: я думаю, что я такого не вынесу. Честно. Эльза оценивающе посмотрела на девушку. Внезапно она поняла, чего именно так боится и чему так противится Мерида. — Ты… Ты никогда не занималась… этим? — осторожно спросила блондинка, не желая смущать Мериду. Та все же покраснела и покачала головой. — Тогда все ещё хуже, — мрачно изрекла Эльза. «Никогда не трахалась, ты хотела сказать?», — подумала Мерида. Конечно же нет. Ричардс выглядела совершенно взрослой девушкой, но даже мысль о физической близости пугала и отталкивала её. Она никогда об этом не задумывалась. К своим семнадцати годам у неё был весьма скупой опыт в личной жизни: несколько поцелуев в щеку и свидание с одним знакомым, закончившееся тем, что она с него сбежала. Знакомый нагло к ней приставал, залез под юбку, и испуганная девушка дала дёру, едва он отстранился. Редкие подруги Мериды частенько заводили любовные разговоры, обсуждая, как очередной Джонни хорош в постели и какой у него стояк. В этих беседах Ричардс старалась не участвовать, за что её постоянно высмеивали, и это-таки привело к полной потере друзей. Вряд ли можно сказать, что расставание с теми курицами принесло Мериде страдания, но так она потеряла источники информации о сексе с разнообразными подробностями. Это было бы даже грустно, не будь оно так глупо. — Черт, черт, черт! — выругалась Линдси, поняв, что время её выгула закончилось и Ники зовёт её обратно. Она схватила Мериду за локти и посмотрела ей в глаза. — Помнишь? Делай все так, как мы обговорили! Если получится, увидимся сегодня. Ничего не бойся и крепись. Я… Я ведь тоже боюсь. Но все будет хорошо. Медсестра увела Линдси, распрощавшись с Грейс. Мерида растерянно уставилась на неё. — Что-то случилось, мисс? — вежливо спросила сиделка. Да действительно, блять. Все очень круто, чего ты? — Нет, Грейс. Все нормально. Пойдём обратно?