Hospital for souls

Baby, I'm preying on you tonight.

Элиот раздраженно перебирал медицинскую карту мисс Фэр-Раузенграфф. Он делал это скорее от скуки и озлобленности на неудачно идущие дела, нежели от необходимости ознакомления с папкой. Меньше чем неделю назад в Госпитале появилась одна из самых красивых девушек, что когда-либо здесь были. Мысли о рыжеволосой Ричардс на какое-то время стали едва ли не единственной заботой Келли. Он регулярно приходил к ней, делая сотни пометок о её самочувствии, измеряя показатели тела, проводя «тестовые» беседы… Но ситуация никак не менялась, а Мерида казалась всё более злобной. Теперь же Ричардс постоянно блюет, что откладывает планы Элиота минимум на неделю. Врач, само собой, был прекрасно осведомлён о побочных эффектах сомниотерапии, и знал, что восстановление кислотной среды организма Мериды будет довольно долгим. В любом случае к ней будет не подойти. — К чёрту… — махнул рукой Элиот, отбрасывая папку. Он только раззадорил воображение, и теперь чувствовал себя ещё хуже. Вообще, Элиоту было не очень принципиально, с какими пациентками проводить время, но некоторых он всё же запоминал. Например, Линдси Фэр, настоящее имя которой было Эльза Раузенграфф. Он был с ней только два раза, но отлично запомнил оба. Эльза Раузенграфф… Фамилия отдавала чем-то скандинавским, видимо, предки девушки были из Европы. Судя по фотографии пациентки при её поступлении в Госпиталь, жили они где-то у моря. Глубокие синие глаза, чистая платина волос, нордически острые скулы. Эльза действительно была красивой, и Элиот давно приметил эту фотографию, которая помогала ему освежать память. Ему нравилось сравнивать. На фотографии — валькирия, в жизни — мотылёк. Бессмысленное сравнение красоты и увядания, силы и покорности… Вряд ли, правда, мисс Фэр можно назвать покорной. Но если и устраивать эти сравнения, в них всегда выигрывала Линдси. Келли понимал, что для него эта пациентка чем-то отличается от остальных. Чем же? Она похожа на парня-подростка, чересчур высокая и очень худая — до неприличия, до уродства. Ребра торчат, как навершие флагштока, ключицы напоминают острые горелые спички, от прекрасных форм оставалось одно название. Грудь была впалой, бёдра — твёрдыми и жесткими, а голос сиплым и грубым. Но ведь когда Эльзу привезли сюда, женственную, прекрасную и синеглазую, он только равнодушно на неё посмотрел. Скользнул взглядом по точёной фигуре в синих джинсах и чёрной блузке, хмыкнул и отвернулся. Девушка как девушка. Красавица, но слишком идеальная, слишком для него, Элиота, обыкновенная. А потом Эльзе дали новое имя, и врачу оно нравилось куда больше. «Линдси». Не такое звучное, но от него веет слабостью и беззащитностью, чего, правда, в пациентке никак не наблюдалось. Она опрокидывала капельницу, рвалась из ремней, пыталась отбирать у медсестёр шприцы. На Элиота она шипела, как змея, и оплевывала его словами, которые прекрасные девушки и знать-то не должны. Элиот наблюдал. Девушка была ему интересна, он чувствовал себя почти биологом, изучающим поведение бактерий в микроскопе. Эльза была такой же злобной и яростной, не сдавала позиций, но, вероятно, уже понимала свою обречённость. В этих обреченных глазах появился свой, особенный блеск. И Келли знал это как никто другой, он лучше всех умел найти это, он умел превращать этот блеск в огонь. Эльза-Линдси мрачнела, её революционный пыл постепенно сходил на нет. Пройдя электросудорожную терапию, девушка начала чахнуть, как лишённый солнца цветок. Её кожа истончалась и бледнела, её прекрасные локоны тускнели и стали выпадать, а после начала ежедневного лечения уколами вся Линдси как-то выцвела. Прошло меньше года, а от Эльзы осталась лишь полупрозрачная бессильная тень. И тут Келли… присмотрелся. Сам доктор никогда бы не признался себе в своих же наклонностях. Он считал себя нормальным человеком, просто в его руках было чуть больше власти. В конце концов, весь Союз сейчас сошёл с ума со всеми эти вопросами гендерного равенства и неравенства, и все высокопоставленные пни спокойно трахают не менее высокопоставленных баб, и это мало кого волнует. Поэтому никаких странностей у мистера Келли, как он сам себя уверял, нет. Поэтому… поэтому его потянуло на Линдси Фэр. Ему нравилось смотреть в её мутноватые глаза, ему нравились её длинные волосы, похожие на льняной пепел. Элиот не мог оторвать глаз от костлявых рук, торчащих из грубо сшитой ночной рубашки, он нервно сглатывал, видя, как напрягаются на тощей шее Линдси её фиолетовые венки. Беспокойство доктора по этому поводу вскоре утихло, когда пациенток в больнице существенно прибавилось. Все они были такими разными, что разбегались глаза, и Келли для себя решил, что именно этого ему не хватало. На какое-то время он про Линдси забыл. Казалось, всё встало на свои места. Элиот каждый день занимался своими делами, беседовал с потенциальными новыми сотрудниками, делал ночной обход, упорядочивал папки с медицинскими картами пациентов и делал тысячи записей в них же. Иногда его будни разбавлялись очередной вопящей девицей, но даже это стало обыденностью. Линдси он видел примерно раз в пару дней, но потом её отдали под присмотр миссис Мартин, и их встречи сократились до раза в неделю, а то и реже. Но ведь случайности не случайны, не так ли? И судьба подкинула такой случай. И миссис Мартин ушла в декретный отпуск, а за неимением специалистов мисс Фэр снова передали под начальство Элиота Келли… Он обожал вспоминать тот момент, когда он зашёл к ней в палату после почти целого месяца без встреч. Линдси тогда сидела на кровати, понуро склонив голову, а он позвал её — по фамилии, разумеется, и девушка резко подскочила, испугавшись. Потом в её глазах мелькнуло узнавание, и сразу, тут же — раздражение и злоба. Мисс Фэр ненавидела его, как, впрочем, она ненавидела и остальной медперсонал, но это только смешило Элиота. — Мисс Фэр, — протянул он тогда, кривя губы, — теперь я снова буду вашим лечащим врачом. Миссис Мартин временно ушла из Госпиталя. Лицо девушки перекосилось, и она со стоном сжала кулаки. — Чего вам надо? — прошептала она, выплевывая слова сквозь плотно сжатые зубы. Весь вид Линдси источал раздражение и агрессию. — Только вы, — улыбаясь, ответил Элиот. «Только вы. Только вы, Линдси. Во всех смыслах». А ещё он помнил тот момент, когда не выдержал. До этого его что-то удерживало. Он старался даже не касаться Линдси лишний раз, будто бы не желая пачкать её прекрасную суховатую кожу своими пальцами… Но всему есть предел, и его терпению, разумеется, тоже. Однажды Линдси зашла слишком далеко. Она позволяла себе говорить слишком вольные вещи, она оскорбляла его, она сочилась ненавистью, как воспалённая язва гноем. И Элиот не смог удержать себя в руках. Позволив Линдси договорить, он спокойно кивнул ей, встал и вышел, а в его голове уже созрел план действий. Голова врача работала как часы, все схемы и решения рождались в ней моментально… Келли уже ясно видел, как всё произойдёт, он даже мог назвать время, в которое Линдси наконец-то ответит за свои грязные слова. И, разумеется, на следующий день всё было готово. Мисс Фэр отвели в кабинет, предназначенный для пациентов, проходящих сомниотерапию. Элиот предусмотрительно убрал и закрыл в ящиках все вещи, которые девушка могла использовать как оружие. Он переговорил с её сиделкой, старой овцой, которую волновали только деньги, и та согласилась сделать вид, что ничего не знала. Старуха должна была привести Линдси в кабинет и уйти, а остальные заботы Келли взял на себя и тут же их решил. Кабинеты сомниотерапии имеют превосходную звукоизоляцию. Тот, кто придумал это — гений, не иначе. И, к тому же, было воскресенье. На семь сотрудников в Госпитале меньше. Уборщицы сделали всю работу рано утром, на всё здание их было двое, а день медленно близился к вечеру — пациенты третьего и второго отделений должны были расходиться по спальным местам, получив последние лекарства. Элиот сделал так, чтобы сегодня Линдси была назначена на уколы последней. Её притащили в кабинет сонную, её бдительность была почти на нуле… Едва дверь захлопнулась, Келли, еле удерживаясь от слишком резких действий, велел удивленной Линдси сесть на кушетку. Она не была связана, но почему-то покорно села, даже не попытавшись ударить его… Впрочем, ей бы это не помогло. Элиот закрыл дверь на замок. А потом… Потом Келли перестал себя сдерживать. Ему показалось, что до этого он был связан чем-то, а теперь все препятствия сломаоись, как только Линдси оказалась прямо перед ним. Он протянул руку и схватил её за запястье, такое тонкое, что Элиот почувствовал лишь кость. Девушка тихо вскрикнула и попыталась отскочить. Не поможет. Никому ещё не помогало. — Что вы делаете?! — взвизгнула Линдси, тщетно пытаясь отцепить ладонь доктора от себя. Келли резко потянул девчонку на себя и крепко прижал, и её новый вопль показался ему наградой. — Молчи, тебе же лучше будет… — почти нежно шепнул он на ухо Линдси. — Хотя можешь и кричать, мне всё равно. Линдси забилась в руках Элиота, как раненная птица. Он даже не пытался её держать — пациентка была слишком слаба. Врач глубоко вдохнул, ощущая рядом с собой до смерти напуганную девушку, чувствуя тонкий запах лекарств и необычный, кисловато-сладкий, но приятный, аромат её волос. Линдси выкрикивала ругательства, всё сильнее дергаясь и пыжась ударить Элиота, но они оба понимали, что сопротивляться бесполезно. — Ты мне ответишь за все, шавка, — вновь зашептал он, никак не соотнося свои действия с жёстким, властным голосом. Элиот прикасался к девушке осторожно, трепетно, будто бы он имел дело с нежным и капризным цветком, но ни на секунду не ослаблял хватку. И всё же очень скоро он сорвался вновь, растеряв былой запас нежности, который он берег для этой пациентки. Келли прижал Линдси к стенке и едва не свихнулся, своей грудью почувствовав волнительные удары её сердца. Девка забилась яростнее, выплескивая, очевидно, свои последние силы. Элиот вжался в её тело ещё больше, не позволив Фэр даже шевелиться. Келли увидел в этот момент её глаза, с дрожащими в них маленькими слезинками и бесконечной обидой на этот мир. Взглянув в них, он наконец поцеловал её — Господи, как же он долго об этом мечтал. Линдси не замедлила укусить доктора, рванув его губы на себя, за что он сделал полшага назад и влепил девушке пощечину. Пациентка полетела на пол, и Элиот понял, что не рассчитал силу — её губа треснула. Уже наплевать. Он схватил Линдси за волосы и оттянул их назад, прижимаясь губами к жилкам на её шее. Кожа здесь была тонкая и нежная, любое прикосновение оставалось на ней красноватым клеймом. Келли это нравилось, он всегда хотел прикоснуться к этим ключицам, поставить над ними маленькие синяки… — Ты… прекрасна… — прохрипел он, кусая девушку за ухо. Сильно, больно, желая, чтобы она завизжала… Нет. Линдси не сказала ничего, но по её щекам торопливо спускались дорожки слезинок, оставаясь под подбородком. Солёные, как карамель. Вкусные и свежие, чистые, как и сама Линдси. У неё были божественные слёзы. В одном фильме Элиот услышал фразу про то, что слёзы на один процент состоят из воды, а на девяносто девять — из чувств. В этих капельках воды не было вообще. Лишь отчаяние как оно есть. И Элиот хватал это отчаяние, он выжимал его из губ Линдси, он впитывал его вместе с её плачем. А с каждым прикосновением к ней он слышал, как петля на его шее затягивается, а шаткая табуретка под ногами уже готова упасть. Отчего-то ему было больно. Странная боль, распространившаяся по всему телу, не резкая, а умеренная, выедающая. Элиот чувствовал её так ясно, что становилось даже страшно. Но он не остановился. Стащил с Линдси больничную кофту, обнажив выпирающие ребра и впалую грудь. Девушка царапала его длинными ногтями, но на руках у Элиота было уже так много этих царапин, что ему было всё равно. Он чувствовал мягкий перепад груди под своими пальцами. Чувствовал изгиб тонкой талии, спрятанной под нежнейшей кожей, натянутой на тонкие, хрупкие ребрышки. Линдси была совершенна и уродлива одновременно. Элиот был ужасен и прекрасен одновременно. Они, чёрт побери, созданы друг для друга. И ведь он мог быть с ней гораздо грубее. Но он медлил, нежничал, наслаждался моментом, будто бы пытаясь раззадорить девушку этими жёсткими ласками, словно она, дрожащая под ним всем своим хрупким телом, могла испытать хоть что-то, кроме ужаса и ненависти. Когда Линдси осталась полностью голой, она перестала сопротивляться. Пациентка просто рыдала, закрывая лицо руками, которые Келли постоянно разводил, грубо, с силой впечатывая их в белый кафель. Он мешал жесткость с нежностью так быстро, что превратил это в одно целое… И Линдси перестала различать это, как не различал и он. А потом Элиот трахал её так, что у неё, обессиленной, сорвался голос от крика. Каждая клеточка тела молила о пощаде, на каждом миллиметре кожи чувствовались чужие прикосновения, и многие из них уже отметились синими пятнами. Линдси чувствовала быстрые, резкие толчки, каждый из которых отзывался болью и, наверное, думала о смерти. Вспомнив это все, Келли снова выругался. Зуд внизу живота лишь разгорался, а такие воспоминания особенно разжигали его. Но Элиот не хотел идти к очередной пациентке из очередной палаты, чтобы в очередной раз зажать её в уголке и как следует поиметь. Совсем недавно он пытался провернуть подобное с одной из третьего отделения, страшной, как Сатана, но с отличной фигурой, так и она его отметелила до синяков. Вернее, Элиот особо не сдерживал её, думая, что это даже забавно, но потом врач почувствовал, что… Что это будет «не то». За последнее время он перестал хоть как-то сдерживать себя, буквально таща в койку всех, кто попался под руку. Их было так много, что Келли больше не мог их различать, бесконечные потоки лиц просто размазывались в его сознании, налезая друг на друга. Все девушки были абсолютно разными, но для Элиота они давно стали одинаковыми. Он помнил только два лица, Фэр и Ричардс. Их он хранил в памяти, как нечто очень ценное. И, что самое приятное — он может взять обеих. Ему не надо делать выбор. А что действительно надо, так это ждать. Ждать конца сомниотерапии для Мериды. Элиот сонно потянулся. Все эти мысли добавили ему усталости, и он захотел спать, несмотря на то что сейчас было не больше пяти часов вечера. Врач аккуратно убрал свои бумаги, рассортировав их по папкам и стопкам, и ушёл на ужин, чтобы лично проследить соблюдение порядка в столовой.

***

Иккинг редко чувствовал страх. Он давно привык к тому, что все его эмоции становились ограниченными, резковатыми, тупыми, как кисть плохого художника… Он привык чувствовать отчаяние и безграничную тоску, но он ненавидел страх в любом его проявлении. Страх убивает в человеке душу. Страх пробуждает в нём инстинкты зверя, уничтожая моральные и нравственные принципы. Боящийся человек сделает всё, лишь бы избавиться от своей тревоги, и за этим «всё» может быть что угодно. А сейчас Иккинг боялся. И — что ещё хуже — боялся даже не за себя. Он проснулся той же ночью, пускай его сон больше напоминал тяжёлый похмельный угар. Когда Иккинг понял, что не спит, ему показалось, что все это время он просто лежал в кровати и ждал момента, когда он сможет поговорить с Беллой. Иккинг отвернулся от стены. Беллы в кровати не было, а обе сиделки были на месте. Судя по их тихим перешептываниям и похихикиваниям, они играли в карты. — Чёрт, чёрт, чёрт… Одеяло девушки лежало на полу, а простыня была сбита в комок. Кажется, Беллу попросту вытащили из постели… Зачем? Кому от неё что-то надо? Иккинг судорожно обдумывал план действий. Беллу надо было срочно найти, но как? Как обойти дежурных медсестёр, куда идти там, в коридоре? «Хрен с ним, разберёмся…», — решил Хауард и уже собирался вставать, но тут дверь в спальню приоткрылась, и на полу протянулся луч тускловатого света. Иккинг моментально сделал вид, что просто пошевелился во сне, и даже прикрыл глаза. Он слышал шаги, очень тихие, но в то же время отчётливые. Такие звучные шлёпанцы обычно носят санитары, они отличали их от врачей и медсестёр. Шаги приближались, и Иккинг напряжённо застыл, понимая, что санитары зачем-то идут в сторону его койки. Глаза он по-прежнему держал закрытыми, не хотя, чтобы кто-то видел, что он не спит. Санитары были все ближе и ближе. Иккинг затаил дыхание, когда они оказались у его кровати. «Что им надо»? — подумал он и нерешительно приоткрыл левый глаз. К его удивлению, ни один из медработников даже не был к нему повернут. Один из них поднял одеяло Беллы и положил, видимо, её саму на кровать. В шоке Иккинг распахнул глаза, надеясь не развидеть это. Санитары сгрузили девушку на койку, один небрежно накинул на неё скомканное одеяло, другой что-то сказал в пустоту. Мужчины ушли, все ещё громко шлепая и переговариваясь. — Белла? — прошептал Иккинг, свисая через край койки. — Бел? Девушка резко выглянула из-под одеяла. В темноте она выглядела жутко, пусть парень и не мог видеть черт её лица. Волосы Беллы были всклокочены и спутаны, они прямо-таки вздымались вверх, как если бы причесывала её корова языком. — Утром, — прошипела она. — Подожди утра. Флетчер исчезла так же внезапно, как и появилась. Иккинг недоуменно выдохнул, но решил последовать приказу девушки и лёг на спину. «Как будто я смогу уснуть до утра…» — мрачновато подумал он. Чтобы как-то занять себя, Иккинг попробовал считать до миллиона, но сбился на двух тысячах и прекратил. — Стареешь, Хауард… — буркнул он себе под нос. — Раньше до трёхсот тысяч держался… Он ворочался, тщетно тёр глаза, стараясь вызвать сон, но взбудораженный организм категорически отказывался спать. В конце концов Иккинг плюнул на это дело и стал прокручивать в голове старые песни, которых так не хватало здесь, в больнице. Музыка в Десятом Союзе была больной темой. Вся классика уничтожалась, оперные театры закрывались, как и консерватории, и музыкальные школы. Несколько певцов и певиц должны были стать новыми идолами государства, и их образы раньше выглядывали из каждого журнала, висели на каждом углу, их постоянно показывали по телевизору. Иккинг знал только одну из них — Алисию Ллойд, женщину, на которую буквально молились все девочки-подростки. Несколько раз Иккинг видел Алисию по телевизору, но её внешность была не столь примечательной, как её песни. В отличие от большинства своих коллег, Алисия не восхваляла Союз, не диктовала через песни какие-то нормы и правила, она просто пела. Одну из её песен Хауард знал наизусть. Иногда, прокручивая её привязчивый мотив в голове, он вспоминал былые времена, воспоминания о которых навевала ему эта мелодия. И сейчас, в тишине спальни, Иккинг нерешительно зашептал под нос давно заученные слова: — One day… One day… One day I'll be back… One day… One day… Они лежали в его голове, уложенные ровно, строка под строкой, как книги на полочке. Иккинг живо представил себе их: ровные и красивые, уложенные аккуратно строки… Эта песня, такая дурацкая и попсовая, всегда чем-то цепляла его. Он не мог забыть её, как бы не пытался. Иккинг так и уснул, нашёптывая себе эту несчастную песню, которая давно уже стала заменять ему колыбельную. Его разбудили вездесущие охранники, и Хауард вскочил с мыслью, что так и не поспал. Даже обыск с переворачиванием матрасов и редкими оскорблениями не волновал Иккинга сейчас: все его мысли были только о Белле. Девушка же старалась на него не смотреть. Они шли в столовую, а Белла все ещё молчала. Показавшиеся двери столовой почудились Иккингу вратами в рай, за которыми кроются все тайны человечества. Раздача шла, как назло, очень медленно. Стоявшие впереди пациенты неторопливо получали свою порцию скудного больничного завтрака. Едва очередь дошла до Иккинга, он торопливо принял еду и устремился за Беллой, севшей за стол ближе к окну. Иккинг не садился так далеко от стойки раздачи уже давно, но сейчас он понимал необходимость этого. Белла выглядела чересчур спокойной, но нервно бегающие глаза выдавали её внутреннее состояние. Приблизившись к столу, парень с такой поспешностью положил на него поднос, что жидкая каша перелилась через край тарелки и потекла по нему. Иккинг даже не заметил этого. В столовой почти никто не разговаривал, и было довольно тихо, лишь иногда где-то звучали редкие перешептывания. Но стук ложек и лязг стаканов о зубы создавал легкий гул, который мог стать прикрытием для Беллы и Иккинга. Девушка перегнулась через стол, поминутно изображая процесс поедания каши. — Если мы останемся здесь, нас убьют, — очень тихо сказала девушка. — Спихнут, как мусор. — Не тяни, — оборвал её Иккинг. — Сейчас выгодный момент. Белла обернулась в последний раз, а затем так быстро зашептала, что Хауард с трудом разобрал слова: — Вчера, когда ты ушёл, меня пригласили на уколы. Мои обычные процедуры, ничего необычного. Я шла туда вместе с семью другими пациентами, но потом меня направили в какой-то отдельный кабинет, сказав, что теперь я перешла на другой курс лечения. Медсестра проводила меня и оставила там с каким-то врачом… Потом я увидела на бейджике надпись, и поняла, что это главврач. — Келли, — Иккинг сжал ложку в бессильном яростном порыве. Как он мог быть таким кретином?! Ведь Рапунцель рассказывала ему про то, что очень боится за всех девушек Госпиталя из-за главврача Элиота Келли, который домогается пациенток и насилует их. Самой Рапунцель ничего не грозило из-за относительно высокого статуса её приёмной матери, и Эрнандес была почти что почетной пациенткой Госпиталя. А вот другие… — Именно он, — кивнула Белла, и в её глазах блеснули слёзы. — Я испугалась. Он подошёл ко мне… Начал говорить что-то про то, что я уродина, но у меня хорошее тело, — девушка криво ухмыльнулась, — взял за руку… И я врезала ему. Иккинг едва сдержался от облегчённого вздоха, но лишь потому что Белла явно не закончила свой невеселый рассказ. — Уличная жизнь учит самообороне, знаешь ли… — продолжила девушка. — Я попыталась выбежать, но двери кабинета были заперты. Этот урод поднялся и подошёл снова, прижал к стене, но я снова его ударила несколько раз… И ещё, и ещё… Мне кажется, сначала его это даже смешило. Потом он как-то опомнился. — И эти синяки… — Он изменил свои начальные планы и просто бил меня, а потом сказал, что теперь я не жилец и вышвырнул из кабинета. Сиделки отвели меня куда-то, обработали раны, — Белла отодвинула локон, и Иккинг заметил на челюсти кровоподтёк, — и там я была до конца ужина. Зато мне дали конфету. Белла вся дрожала, но её шёпот был по-странному будоражащим и весёлым. Она вцепилась в сухой бутерброд и жадно оторвала от него большой кусок. Иккинг отвернулся. Ему совсем расхотелось есть — рассказ Беллы выбил из него аппетит. — И что нам теперь делать?.. Девушка сжала хлеб в руках, и он переломился пополам, крошками осыпавшись на поднос. — Я не знаю. Но он вернётся за мной. И что он будет делать тогда? Со мной? Иккинг почувствовал невыразимое желание перевернуть стол вместе со всем его содержимым, опрокинуть его на кого-нибудь, просто чтобы выместить свою льющуюся через край злобу и ненависть к всему Госпиталю и Десятому Союзу. Потом бы он схватил Беллу, Рапнцель… заскочил бы за той странной Эльзой и бежал, бежал, бежал… — Всё, — мрачно изрёк Иккинг. Белла беспомощно уставилась на него своими мутноватыми зелёными глазками. В них плескались отчаяние и ужас, и этот жуткий коктейль сейчас буквально топил Иккинга, а он не мог ничем помочь Белле, потому что точно так же был в отчаянии. — Но… Ведь всегда есть вероятность хорошего исхода, — попытался «утешить» её он. — Я когда-то читал научную статью об этом. Процент благоприятности имеет место быть везде, надо только найти способ угодить в него. Ты тут не так уж и долго, и… — Я здесь месяц, если не меньше, Иккинг, — процедила Белла. — Если дальше всё будет идти точно так же, я не успею отпраздновать два. Разве что на первом отделении, привязанная за всё, за что можно привязать. Или в гробу за калиточкой. Иккинг мог бы посмеяться — он всегда любил чёрный юмор. Но сейчас его лицо как будто что-то перекосило, и он с укором посмотрел на девушку. Она хмыкнула и принялась упоенно взбалтывать кашу ложкой, пытаясь справиться с подрагивающими руками. — Может, всё не так уж и плохо? — неуверенно спросил он. — Есть ли шанс того, что этот Келли оставит тебя в покое? Иккинг прекрасно понимал, что несёт чушь. Рапунцель, рассказавшая ему о похотливом ублюдке, упомянула и то, что он сам выбирает своих жертв и отпускает только тогда, когда они ему надоедят. А уж избившая врача Белла… Вряд ли Келли не захочет с ней поквитаться. Белла покачала головой. Она бледнела с каждой минутой, видимо, всё больше осознавая нависшую над ней угрозу. Завтрак медленно подходил к концу: тарелки пустели, звон ложек потихоньку стихал. Иккинг поискал глазами на дежурных, но они были увлечены своим разговором. — Значит, мы найдём выход… Всё просто не может остаться так, как оно есть. — Почему? — У меня… — запнулся Иккинг, — у меня есть план. План? Вряд ли спешно сбитые в кучу мысли могут называться гордым словом «план». Но это лучше, чем ничего. Бездействие приведёт к фатальным последствиям. — Я тут уже пять лет. Сейчас я на третьем отделении. Из него можно попасть… на волю. Белла шокировано раскрыла глаза. Ложка, которую она мусолила, выпала из ладони и упала в тарелку. Брызги каши остались на пальцах девушки. — Иккинг, — ещё более тихим шепотом сказала Белла, — неужели ты не понимаешь, что говоришь о сказках? Это почти невозможно. — Я всегда вел себя, как кретин. Бунтовал, вырывался, орал на врачей… Я столько мыкался по отделением, но все это никогда не приносило пользы. Тесты, которые нам давали, я специально решал так, как хотел. Пять лет. — Ты с самого начала был на первом отделении? — Нет, но… Не об этом речь. Я бы мог все делать по-другому. Решать тесты так, как надо. Молчать. Вести себя тихо. Вспоминать, что на воле остались недоделанные вещи, к которым очень надо вернуться… — Послушай, — девушка наклонила голову, позволив спутанным волосам свободно закрыть её лицо, — ты не должен… Делать это для кого-то. Что будет, если мы попадёмся? Не рискуй репутацией ради меня. Если кто-то просечет о нашем плане… Ты хоть представляешь, насколько ты здесь задержишься? — А теперь послушай ты меня. Там, за оградой, у меня пустой город, пустой дом и пустая жизнь. Все люди, которые мне дороги, могут быть только здесь. Что мне терять? — Помощь — хорошее дело! Но когда на кону стоит даже маленький шанс проигрыша… И ты это делаешь не для себя… — А для кого ещё? Ты и Рапунцель — это всё, что у меня есть. И я сам. — Это может перечеркнуть все. Не вызывай лишних подозрений… Спасёшь нас и погибнешь сам?! — Если выдался шанс спасти хоть кого-то, я им воспользуюсь. Мы здесь сидим, как попугаи в клетке, мы забыли о том, какими вообще могут быть человеческие взаимоотношения. Помощь могла спасти и меня, но помогать было некому. Значит, роль псевдогероя идёт ко мне. Звонок, оглашающий конец завтрака, поставил точку на разговоре. Иккинг взял поднос за оба края, но прежде чем встать, решительно посмотрел на Беллу. — Мы сделаем все возможное. Надо действовать сейчас, пока не стало слишком поздно.

***

«Я проснулась!» Мерида очнулась именно с этой мыслью. Она непонимающе огляделась и поняла, что находится у себя в палате, но почему-то в инвалидном кресле, да ещё и привязанная. Сиделка рядом с ней, незнакомая женщина, включила рацию и сказала: — Она проснулась. Ричардс не расслышала ответа: она попыталась оттолкнуться, чтобы проехаться, или найти кнопку передвижения, но кресло было неуправляемым. Сиделка встала, открыла дверь палаты и, взяв каталку за ручки, покатила Мерида куда-то. — Что происходит? Куда вы меня везёте? — пробормотала девушка, понимая, что у неё охрип голос. Только сейчас Мерида вдруг поняла весь ужас своего положения. Почему-то, находясь в больнице не первый день, это ощущение неминуемого страха настигло её именно в тот миг, когда она очнулась в комнате с незнакомым человеком, который вёз её непонятно куда, и никто, никто во всем этом чертовом здании не мог ей помочь. Разве что Линдси, такая же бесправная и немощная. Мерида кашляла, но в горле будто застрял ком, и голосовые связки все никак не выдавали нужных звуков. Сиделка тем временем завернула куда-то и прошла в распахивающиеся двери, за которыми шёл ещё один ломаный коридор. Туда-сюда сновали врачи, медсестры и редкие пациенты, и все как один смотрели на Мериду со странной смесью жалости и презрения. — Что за хрень?.. — прошипела Ричардс, дергая привязанными руками. Катившая её женщина остановилась возле железной двери без надписи и постучалась. Мимо прошла молоденькая медсестричка с санитаркой. Первая, поправив аккуратную косичку, громоподобно шепнула на ухо подруге, указав рукой на Мериду: — Смотри, тихушница! Ричардс вздрогнула, но спросить у прошедших, что они имели в виду, она не успела — железная дверь открылась, и коляску Мериды вкатили в небольшое помещение, похожее на предбанник или какой-то маленький холл. Около стен стояли скамеечки без спинок, в углу стояла маленькая тумбочка. В комнатке было три точно таких же железных двери, но закрытых. Мериду здесь ждала целая армия сотрудников: два санитара, пожилой доктор с помощницей и сам Элиот Келли, который, заметив девушку, прямо-таки расплылся в фальшивой улыбке, но ничего не сказал, как и все остальные. Ричардс растерянно позволила себя отвязать и поставить на ноги. Страх неизвестного обездвижил её, отнял силы воевать. Девушку била мелкая дрожь, но она попыталась собраться с силами, чтобы ещё раз спросить, куда её притащили. Никто не ответил. Два санитара взяли Мериду под локти и резко дёрнули, подняв пациентку над полом, как безвольную куклу. Ричардс вскрикнула и начала вырываться, надеясь хотя бы снова оказаться на земле. — Уроды… — проскрипела девушка сквозь зубы. Элиот Келли смотрел на всю эту сцену со странным перекошенным лицом, но ни капли сострадания в нём не было. Обращённые к нему ругательства Мерида он, кажется, даже не услышал. Другой врач, с круглыми очками и седыми волосами, сказал помощнице: — Мумификатор. Женщина незамедлительно достала из стоящего на полу смешного чемоданчика дикую конструкцию из ремней, ткани и пряжек. Она развернула её, потянула за какие-то ремешки и отдала врачу. — Да что вы делаете?! — заорала Мерида, чувствуя, что сердечный ритм начал отдавать в ушах. Девушка снова попыталась вырваться из рук санитаров и бешено задёргала висящими над полом ногами. Оба санитара лишь сжали ладони покрепче. Врач, опустив седую голову, распахнул конструкцию. Держащие Мериду мужчины вытянули девушку, подошла и помощница врача, и даже сам Келли. — Мисс Ричардс, — негромко сказал он, — я уже не раз говорил вам это. Вам это все не поможет. Не дергайтесь. После таких слов Мерида точно не смогла бы успокоиться, но Элиот внезапно обхватил её ноги и резко «запихнул» их в этот кусок ткани. Кажется, врач назвал его мумификатором. Мерида и не поняла, как обе её несчастные конечности оказались крепко стиснуты и прижаты друг другу, ткань между ними была только в районе щиколоток. Келли затянул ремни на ногах Мериды, и девушка даже взвизгнула от боли. В мумификаторе было невероятно тесно и очень жарко, но Ричардс могла пошевелить только пальцами на ногах. Рубашку пациентки оправили и запихнули в «чехол», как в кокон гусеницы. Санитары опустили Мериду на пол, но поддерживали, пока врач с помощницей резко засовывали руки девушки в рукава мумификатора. — Суки! — отчаянно выкрикнула девушка. Элиот усмехнулся и подошёл сзади, застегивая какие-то крючки и пряжки. Уже через несколько мгновений Мерида поняла, почему эта смирительная рубашка называлась мумификатором. Она сковывала движения до такой степени, что в ней могла лишь слабо подергиваться. Санитары подняли Мериду, визжащую во все горло. Седой врач открыл одну из дверей. И… Всё пропало. что? где я? куда делся мир? я вас не слышу повторяю: я вас не слышу где все? вернитесь! вернитесь! ВЕРНИТЕСЬ! я не слышу никого и себя, я не слышу себя, Господи, помоги мне, у меня нет голоса, ничего нет, нет, нет, я потерялась, у меня пропал слух, голоса нет, спасите меня, где вы все, мама, папа, помогите, мама!!! нет, пожалуйста, пусть все будет как раньше я никого не слышу что вы со мной сделали?! за что?.. Комната тишины. Её положили в комнату, где не было звуков. Стены камеры поглощали всё. Мерида раскрыла рот и чувствовала, как дрожат голосовые связки, но крика не было. Она билась об пол, но не слышала стука. Она рыдала и чувствовала слёзы на лице, но не было всхлипов. Не было ничего. Её утопили. Бросили в могилу. Завалили камнями. Сделали всё, чтобы она стала никем. Чтобы дать ей задохнуться и вынуть иссушенную мумию в бинтах. Но… но она ведь не даст этому произойти? Возможно. Она будет держаться до конца. А где конец? Где всё?.. Где всё?! Кажется, девушка услышала своё сердце. Ничего внешне не было. Мериду выбросили из мира, и теперь она была наедине со своим телом, пугливым и беспомощным. Сердце колотилось в нечеловечески быстром ритме, оно кричало, да, орало, вопило о помощи, но его нельзя услышать, потому что в этой комнате вопить бесполезно. И Мерида даже не могла прижать руки к груди, чтобы попытаться что-то сделать, успокоиться. Безногое и безрукое, немое и глухое, пустое и несчастное существо. Оно могло бы, наверное, вызывать жалость. Вот только в Госпитале людей не жалеют. Время исчезло. Осталась одна тишина. тишина тишина тишина и тьма

***

— Она оправится, — с уверенностью сказал Элиот Келли, когда мисс Ричардс, с красными от крови тампонами в носу и невысохшими слезами на коже увезли от кабинета сайлентотерапии. — И тогда можно будет начать электросудорожное лечение. Мистер Доссон, пожилой мужчина лет семидесяти, озабоченно поправил на переносице очки с жёлтыми стёклами. — Я понимаю, что мисс крайне важная пациентка, мистер Келли, — сказал он, — но вы уверены, что результат будет… ожидаемым? — Более чем. Приведи комнату в нужное состояние, сегодня в ней ещё будет несколько сеансов. Элиот проследил за мистером Доссоном, неприязненно поморщившимся. За годы совместной работы старик так и не усвоил своего места и порой зазнавался. Келли взял его в Госпиталь несмотря на то что тот, будучи иностранцем, имел все шансы быть схваченным как шпион. Даже с документами этому кретину помог, и где она, благодарность? — Проблемы, Доссон? — невзначай бросил он, уже стоя у двери. — Что опять не так? В его злом взгляде Элиот явственно прочёл это «не так». Как и многих других сотрудников Госпиталя, методы лечения пациентов категорически не устраивали сентиментального старика. Однако ему хотя бы доставало ума об этом молчать. — Тебе это нравится, — тихо и жёстко произнёс мистер Доссон. — Нравится мучить этих девчонок, мозги им прожаривать. Келли с философским видом пожал плечами. Был ли смысл отрицать очевидное? Вряд ли. — Нравится, — подтвердил он, дёргая дверную ручку. — Это ведь моя работа. Наслаждаюсь как могу.