Part 10. Sea and fire
27 марта 2018 г., 02:24
You wanted a soldier, but it wasn’t me.
Джек скучал. Он ждал уже двадцать минут, а сеанс непонятной терапии, о которой ему рассказала Тоффиана, так и не начался. Пациент лениво барабанил пальцами по подлокотнику кресла, к которому он был пристегнут. Ожидание затянулось. Фрост успел пересчитать мелкие линии на ладони, прежде чем в комнату наконец-то ввели его партнёра. Вернее, партнершу. Девушку торопливо усадили в противоположное кресло и привязали толстыми ремешками. Она равнодушно за этим наблюдала, время от времени ёрзая на сиденье. Джек заинтересованно приподнял брови. — Привет, — хмыкнула девушка, когда санитары отошли от неё. — Меня зовут Кристина. — О’Донохью, если я не ошибаюсь? — Джек улыбнулся. — Рад знакомству. Кристина снова хмыкнула, давая понять, что это взаимностью на это высказывание не ответит. Сама терапия заключалась в диалоге между пациентами, однако перспектива этих разговоров, судя по всему, никого не привлекала. Дежурный врач — немолодой мужчина с проседью у висков — сжимал в руках большой электрошокер, как для скота. Джек догадывался, для чего он ему. Как только он или Кристина скажут что-либо «неправильное», они испытают на себе всю мощь электрических разрядов. Правда, по лицу самой Кристины нельзя было сказать, что она об этом думала. Девушка выглядела на редкость спокойной. — Как тебя зовут, и с какого ты отделения? — спросила она, разглядывая стены палаты. — Я с третьего. — Джефферсон Фрост, второе. — Занятно. «Да ни черта тебе не «занятно». Боже, для кого придумали эту клоунаду?» — с тоской подумал Фрост, уже успевший устать от общества Кристины. Он надеялся увидеть Мериду, но чтобы сюда зашёл следующий испытуемый, необходимо было отговорить с нынешним отведённое время. Мисс О’Донохью, судя по всему, никуда не торопилась, да и на болтовню её не тянуло. — Давно ты здесь? — с опаской спросил Джефф, косясь на врача. Тот насторожился, но пока ничего не предпринял. — Два месяца. Осуждена за распространение беллетристики, — Кристина зевнула. — И как скоро надеешься выйти? — Неплохо бы прямо сейчас. Я ни в чем не виновна, знаете ли, ведь… — Дура… — проскрежетал Джек сквозь зубы. Он знал, что последует за этим заявлением. Врач сделал быстрый шаг к Кристине и коснулся шокером её оголенной шеи. Девушка взвизгнула и затряслась на стуле, пытаясь уклониться от разряда. Кристина упрямо сжала губы, но тут столкнулась с умоляющим взглядом Джека. Сейчас было не время показывать характер. Демонстративно задрав подбородок, девушка пробубнила что-то вроде извинений, и смотритель удовлетворенно кивнул. «Они хотят вбить нам в голову такое общение?». Джек нахмурился. Идея была, быть может, и неплохой, вот только её воплощение потерпело крах. Общение с недалекими дурочками вроде этой Кристины не могло заставить Джека отказаться от своих идей. Следующие пять минут Джек скучал точно так же, как и до прихода Кристины. Они говорили, но он не слушал её и не слушал себя — просто выдавливал какие-то звуки изо рта. Наконец отведённый срок прошёл, и мисс О`Донохью соизволила отчалить из комнаты. Джек зевнул. Ему хотелось спать, но гораздо больше ему хотелось есть. Даже с подачками Тоффианы больничные порции были слишком малы для него. Новым партнером Фроста стал Гарольд Вачовски — на редкость странный парень. Джек не сразу понял, что Гарольд болен. То, что было поначалу принято за врожденную глупость, оказалось сумасшествием. Несчастный парень то и дело начинал плакать, потом смеяться, потом молил отправить его домой, к родителям… Фрост вздохнул с облегчением, когда время вновь подошло к концу. Жалость — слишком опасное чувство, требующее риска. А рисковать сейчас опасно. Его следующая партнерша его приятно удивила. Не лицом, правда: Изабель Флетчер была на редкость некрасивой и непривлекательной. Однако на её ассиметричном лице сияла жизнерадостная улыбка, а сама Изабель была, кажется, даже рада этой странной терапии. — Почему у тебя такие блёклые глаза? — спросила она, хихикнув. — Как желатин. — От курса лечения. Некоторые препараты, реагируя с другими, заставляют пигменты мутировать, — Джек пожал плечами. — Но у тебя глаза очень красивые, Бель. — Ой, да не смеши, — девушка рассмеялась, чем вызвала явное недовольство врача-смотрителя. — И меня зовут Беллой. Джек не соврал ей. Изабель, быть может, и не была красоткой, но Фросту понравились некоторые её черты и она сама. Например, когда Белла улыбалась, её губы не выглядели такими уж бледными и незаметными, а выглядывавшие крупноватые зубы смотрелись очень мило. Ещё у Изабель был очень благородный оттенок глаз — такой цвет бывает у листьев дуба ранней осенью. Но больше всего Джеку запала в душу способность этой странной девочки улыбаться и смеяться, несмотря ни на что. — Ну, Белла так Белла. О чем поболтаем? — О еде, — не задумываясь ни на миг, выпалила девушка. — Я голодна как черт. Здесь так плохо кормят… Шаг — и Флетчер тоже получила разряд в шею. «За что сейчас-то?!» — подумал Джек, но вновь промолчал. Ему ещё нужны были силы. Белла покрутила головой, неприязненно щурясь. — Я тоже немного проголодался, — осторожно сказал Фрост. — Хочется чего-нибудь мясного. Раньше я очень хорошо готовил, даже думал стать поваром. Особенно хорошо получались стейки. — Я редко ела мясо. Чаще птицу, редко — рыбу, — Белла скривилась. — Но сейчас я хочу сладкого. В детстве недалеко от моего дома была кондитерская, и каждый вечер её хозяин выносил на улицу просроченные или списанные товары. Там попадались и ещё неиспорченные. Мы с ребятами делили их между собой, ну то, что удавалось отбить от других. Я всегда отвоевывала себе марципан, — девушка хихикнула, — потому что просто обожала его. Марципановые батончики редко выкидывали, на помойку чаще всего отправляли производственные остатки, знаешь, целые слитки этого миндального месива. Но нам всё равно очень нравилось. Джек не любил сладкое. Раньше он иногда покупал себе шоколадные батончики, которых ему хватало на неделю, а то и больше. Но теперь он согласился бы и на марципановую массу, и на просроченные бисквиты. С Беллой было легко. С удивлением Фрост понял, что они болтают совсем как обычные люди, и присутствие надзирателя им даже не мешало. Джеку было тяжело обходить темы, столь для него важные: искусство, литературу, политику, но за время пребывания в Госпитале он научился держать язык за зубами. Разумеется, не при Тоффиане. Осаждать эту надоедливую сучку было до дрожи приятно. Когда время закончилось, и Изабель покинула палату, Джек почувствовал что-то вроде сожаления. За пролетевшие минуты их поверхностного трёпа Белла успела ему понравиться своей жизнерадостностью и простодушием, и расставаться с девушкой было немного грустно. Фрост встряхнул головой. «Не время раскисать, нюня!» — напомнил он себе, глядя вслед выходящей Белле. — «У тебя ещё есть важные дела». С надеждой Джек скрестил пальцы и прикрыл глаза. Но следующим в кресло напротив сел Николас Уоттерфорд, и Фрост едва не взвыл от отчаяния. Следующий день проведения терапии состоится не раньше чем через неделю. Ждать так долго было бы тяжело. В разговоре с Николасом Джек почти не принимал участие, предпочитая размышлять о своём. Всё слишком затянулось. И он уже готов был покорно сложить лапки. Устало опустить глаза, не желая смотреть в лицо новому партнеру. Но где-то вдалеке, будто бы в сотне миль от него, вдруг прошелестело это тихое: — Фрост?.. Джек вскидывает голову так резко, что отросшая челка подскакивает вверх. Вжимает пальцы в подлокотники кресла, к которому он привязан. И чувствует дикое, почти животное желание вскочить с места, подбежать к ней и просто прижать к себе. Прижать так, чтобы захрустели кости — сильно, грубо, крепко. Чтобы она взвизгнула, но положила кудрявую голову ему на грудь. Прикрыла веки и стихла, наслаждаясь теплом чужого тела. И он ничего из этого не сделает, потому что он привязан к креслу, потому что Элис Ричардс его совершенно не знает, она не захочет обниматься с незнакомцами. И их обоих ударят током. Врача-смотрителя сменил на посту пожилой мистер Доссон, который вообще-то отвечал за так называемые «комнаты тишины». Что он здесь делал, было непонятно, но Джеку совершенно не хотелось об этом думать. Все его мысли были заполнены ей, Элис. Она красива. Красива, несмотря ни на что. Синеву её глаз нельзя разбавить лекарствами, а идеальную белизну кожи не изуродовать электрошокером. Элис была всё так же прекрасна, как и в первую их встречу… Правда, грубо отрезанные волосы придавали её худому лицу неуловимый налёт какого-то трагизма. Джек её жалел. И это было опасно. — У тебя красивые глаза, — вдруг выпалил он на одном дыхании. Идиот. Заискивает, хочет понравиться. Элис передёрнула плечами. Она на него не смотрела. — Как глаза вообще могут быть некрасивыми? — равнодушно спросила она. — Что вы имеете в виду? Электросудорожная терапия не пошла девушке на пользу. Фрост чувствовал, что ублюдки-врачи её ранили — не снаружи, но внутри. Сейчас для них настал выгодный момент, чтобы сломить её окончательно, и они обязательно этим воспользуются. Тогда Джек уже ничего не сможет сделать. Когда он впервые увидел Элис Ричардс, в его давно омертвевшем сердце что-то шевельнулось. Фрост не знал, что способность чувствовать не ушла от него вместе с выцветшим пигментом. Всё это время она была с ним, и смогла проявиться — больная, слабая, но всё же живая. И Джек вновь узнал, что значит слышать биение своего сердца. И он не позволит отнять у себя ту, кто смогла его оживить. — Не говори мне «вы», Элис, — Джек улыбнулся. — Я просто… Джек. Джек Фрост.***
Снежинки медленно падали на землю, укрывая пожухлую траву белёсой дымкой. Ноябрь подходил к концу, и на улице холодало. Утро стало таким же тёмным, как и вечер, и больничный двор точно был накрыт невидимым куполом, не пропускающим солнечный свет. Рапунцель не хотелось рисовать, и это было жутко. Карандаш ровно скользил по бумаге, но рисунок был корявым и дурацким. Восточный узор не получился: кривой, заштрихованный в ненужных местах, он походил на обычную кляксу. Рапунцель разозлилась и перечеркнула его крест-накрест. После той ссоры у неё ничего не удавалось нарисовать. Даже лань, почти законченная тогда, так и осталась недорисованной калекой без копыт и ушей. Рапунцель старалась на неё не смотреть — лань невольно напоминала ей об Иккинге, и это было неприятно. А новых рисунков не получалось. Кажется, будто и кисти, и карандаш, и бумага разом объявили Рапунцель бойкот, и теперь у неё совсем, совсем никого не осталось. Девушка захлопнула блокнот. Ей вдруг вспомнилось, как на день рождения Иккинга она подарила ему открытку с ребусом. Он так его и не разгадал, хотя пытался. Если бы только он сумел решить его, ему все стало бы ясно, он бы сразу всё понял… Рапунцель трижды успела пожалеть о своих жестоких словах. Но у неё не было выбора. Услышав хруст гравия, Эрнандес подняла голову. К ней медленно приближалась Линдси, вцепившись в больничный серый пуховик. На худощавой девушке он смотрелся комично: куртки выдавались как попало, и Линдси досталась огромная, доходящая ей до колен. Впрочем, в холода это было даже приятно. Рапунцель чаще носила переданные матерью вещи, и сейчас она куталась в тёплое шерстяное пальто. — Привет, — хрипло выдохнула Линдси, почти падая на скамью рядом с Рапунцель. Медсестра Фэр, Ники, кинув на Линдси проницательный взгляд, увлекла Бетани в диалог, почти заставив встать со скамьи и начать неспешно прохаживаться вдоль неё. Рапунцель вяло кивнула подруге. У неё не было никакого настроения на разговоры, и Линдси это явно видела. — Что случилось? — спросила она, теребя рукав пуховика. Он полз по швам, и Линдси, видимо, очень нравилось их выдергивать из них нити. Эрнандес кратко изложила Линдси суть их с Иккингом последней встречи. Она опустила некоторые свои выражения, отчаяние в глазах Хауарда и его обиду, их расставание… Она сгладила все возможные углы, отчего рассказ приобрел оттенок бытового скандала давно женатой пары. Но по нахмурившемуся лицу Фэр Рапунцель догадалась, что подруга на самом деле всё поняла. — Значит, поссорились… — задумчиво протянула девушка, вытащив из куртки очередную нить. Рапунцель покачала головой: — Скорее расстались. Он уйдёт отсюда, Линс. Я это чувствую. Он здесь слишком долго и ему пора на волю, — Эрнандес выдохнула, точно эти непростые слова глодали её изнутри. — Я… Я прогнала его из-за этого. Он хочет уйти, но не хочет уходить без меня. Так не получится. — Ты думаешь, что ты здесь навсегда? — хмыкнула Линдси. — Нет. Но… Мне не стоило этого делать? Линдси не ответила. Вместо этого она вдруг освободила левую руку от длинного тяжелого рукава и зачем-то погладила свой безымянный палец. Рапунцель сделалось неловко. Она вспомнила, что подруга когда-то была замужем, и этот разговор, возможно, натолкнул её на неприятные воспоминания. — Не стоило, — наконец сказала Линдси. — Ты хочешь как лучше, я знаю. Но, судя по твоим рассказам, Иккинг упрям и своеволен. Он всё равно сделает так, как захочет сам, чтобы спасти тебя. Ты его от этого не убережешь. — И тогда мы погибнем оба, — прошептала Рапунцель, роняя голову на руки. — Я знаю, что погибнем. Ни одному пациенту никогда не удавалось бежать из Госпиталя, а меня отсюда не выпустят! Он выйдет, но если вернётся… Если попытается что-то исправить… — Рапунцель, — Линдси мягко погладила её по растрепавшимся на ветру волосам. — Он взрослый мужчина, и он знает, что делать. Испокон веков ради любви люди шли на жертвы, и это нельзя просто предотвратить обычными словами вроде «не делай этого», — девушка улыбнулась. Эрнандес стряхнула её руку. — Ты так говоришь, как будто во всем этом уверена, — Рапунцель нервно затеребила между пальцами прядь коротких волос. Они понемногу отрастали и сейчас почти касались её ключиц. — Я ведь не знаю ничего о таких чувствах. Он — да, но не я. Ты хочешь, чтобы его возможная жертва стала бы бессмысленной?.. Линс, — пациентка взглянула Линдси прямо в глаза, — так нельзя. — «Нельзя»? Нельзя этим швыряться! — вспыхнула Линдси, резко развернувшись к Рапунцель. — Не бойся её, черт побери! Это чувство… Его нельзя перепутать ни с чем, нельзя принять его за простую привязанность! Вот этого действительно делать нельзя. — Линдси, — почти плача, зашептала девушка, — но я не знаю! Не знаю, люблю я его или нет. У меня не было возможности испытать этого с кем-то другим, ты же знаешь… Зачем ты так со мной? Линдси смутилась своего пыла и извиняюще подняла ладони. Рапунцель вытерла набежавшие слёзы, чтобы не выглядеть слабой. — Сейчас я как никогда нуждаюсь в томике Шекспира, — мрачно изрекла Линдси, заставив Эрнандес рассмеяться. — Он хорошо об этом говорил, но наши с ним взгляды здесь расходятся. Скажи мне… Если бы это было необходимо, — Линдси посмотрела прямо в глаза подруги, — ты бы убила ради него? Рапунцель вздрогнула от таких слов, но попыталась представить такую ситуацию. Представила себя, представила Иккинга, которому угрожает… И с ужасом поняла, что без особых мучений легко застрелила бы кого угодно. Линдси продолжала выжидающе смотреть, поэтому Рапунцель неуверенно ей кивнула. — А сама? — вновь спросила Фэр. — Сама бы ты умерла, чтобы сохранить ему жизнь? Вопросы Линдси её пугали, но отвертеться от них было никак. А что, в сущности, значит её жизнь? Она нигде не была, у неё почти нет друзей… А те, кто есть, смогут прожить без неё. — Да, — тихо ответила Рапунцель. Линдси придвинулась к ней ещё ближе, так, что нитки из растрепанного рукава касались руки Эрнандес. — И последний вопрос, самый сложный… — глаза Линдси заблестели жутким, демоническим блеском. — А ты бы стала жить ради него? А для чего ей жить ещё? — Перестань, — буркнула слегка напуганная Рапунцель. — Ненавижу такое. Кажется, Линдси рассердилась, но виду не показала. Она жестом предложила Рапунцель пройтись, и девушка согласилась: движение успокаивало её. Линдси зачем-то расплела свой пучок, оставив только кое-как заплетенную косичку на плече. Рапунцель было очень неуютно и из-за молчания подруги, и из-за ледяного ветра, бесцеремонно заглядывающего под воротник её пальто. Девушка поежилась, сильнее вжав голову в плечи. — А ведь я теперь девушка Келли, — вдруг выпалила Линдси. Рапунцель резко остановилась, кинув на неё ошеломлённый взгляд, но Фэр продолжила идти. — Я ещё не рассказывала тебе? Теперь мы почти что официальная парочка. Глядишь, скоро обручимся, — девушка глупо хихикнула. Когда Рапунцель узнала все подробности странного признания Линдси, ей показалось, что её челюсть держится на своём месте исключительно из-за кожи. Девушка даже поднесла к ней руку, чтобы убедиться, что она всё ещё на месте. — Я согласилась на это ради тебя и Мериды Ричардс, новой пациентки, — сухо сказала Линдси. — Он угрожал мне, что доберётся до вас, если я откажусь. У меня не было выбора. — Ты… Ты могла… — запнувшись, сказала Рапунцель, но Линдси жёстко оборвала её: — Не прикидывайся. Я ничего «не могла» и я бы никогда не обрекла на подобное вас. А теперь скажи мне… Эри, — с издевательской усмешкой прошипела девушка, — как ты ответишь на мой вопрос теперь? Стала бы ты жить ради Иккинга, когда за это уже заплачено другими людьми? Неужели я сделала это просто так, Рапунцель? Выкинула свои принципы в пустоту?.. Рапунцель забрала голову кверху, чтобы Линдси не увидела её слёз. Ей было обидно и больно, ей казалось, будто сейчас от неё отвернулись все, но она понимала, что ответ на этот вопрос станет её путеводным фонариком. Обмануть Линдси ничего не стоило — она бы поняла и простила, но врать себе… Предать подругу, предать её жертву… И главное — отказаться от единственного, что может её спасти? Нет. Никогда. — Нет, Линс, — выдохнула она, буквально чувствуя свалившийся с плеч камень, — не просто так. Я осталась бы жить. Линдси впервые за их беседу улыбнулась искренне, без насмешки и издевки. — Я знала это, — торжествующе произнесла она, — но не называй меня «Линдси» больше. С позволения одного молодого человека мне вернули старое имя. — Мои поздравления, — Рапунцель обернулась на медсестру, нетерпеливо указывающую на наручные часики, — и мне пора. До встречи… Эльза. — Увидимся, — девушка сжала ей руку, — и помни о своих словах. От такого не отказываются. — Спасибо тебе. За то, что помогла это понять.***
Алисия расстегнула ненавистную кофту, стягивая её с тела. Ночной камуфляж девушки её неимоверно раздражал, но был, к сожалению, необходим. В темноволосой замухрышке в дешевых леггинсах никто не опознал бы роскошную телеведущую Алисию Ллойд. А сейчас, когда тёмные улицы остались позади, можно было перестать маскироваться. У повстанцев Тенрис-Сити не было единой штаб-квартиры: Чёрные Псы хорошо контролировали почти все отрасли города. Лидеры вроде Алисии знали расположение всех секретных точек, большинство же могли бы назвать не более двух-трёх. Всего в Тенрис-Сити было тринадцать штаб-квартир, и в одной из них Алисия сейчас находилась. С виду никто бы не сказал, что эта мрачная клетушка несла в себе какую-то ценность. Обычный подвал, заваленный разным барахлом и ненужной грязью. Чулан городской библиотеки, правда, был гораздо важнее самой библиотеки, набитой идиотскими книжками, прошедшими жесткую цензуру. Именно в нем чаще всего и собирались лидеры ОСРБ для обсуждения своих планов. Ради конспирации повстанцы так и не выбрали себе единого названия для своего общества. Правительство нехитро называло его «оппозицией», участники же движения расходились во мнениях. Алисия и её главные помощники ходили под именем «ОСРБ» — «Общества Свободы, Равенства и Братства». Однако листовки, расклеиваемые по городу, подписывались под аббревиатурой «ТОР» — «Тайное Общества Равноправия». Кто-то именовал движение незамысловатым «ССОМ» — «Спасём Страну От Мудаков». Алисия к этим названиям относилась скептически, но на самом деле ей было всё равно. Придя на место, Алисия села на перевёрнутую коробку, ожидая друзей. Как обычно, сегодня она пришла первой. От скуки девушка принялась вновь осматривать помещение, давно изученное вдоль и поперёк. Чулан библиотеки представлял собой полутёмную и обшарпанную комнату, тесную и довольно сырую. ОСРБ старались не оставлять в ней важных данных, боясь не только Чёрных Псов, но и сырости подвала. Все углы комнаты были заставлены списанными книгами, пришедшими в негодность картами и чертежами и обыкновенным мусором. С недавних пор число работников библиотеки настолько сократилось, что волноваться о содержимом чулана стало попусту некому. В гигантском помещении работало около семи человек, а трое из них были дряхлыми стариками, которым не было дело до захламлённых комнат. Кое-то работал на ОСРБ, и Алисия ждала и его в том числе. Попасть в подвал было не так-то просто, и поэтому ОСРБ предпочитали его другим штаб-квартирам. Алисия заходила в библиотеку чёрным ходом, скрытым от мира стеной соседнего дома и мусорными баками. Петляя по бесконечным коридорам и подсобкам библиотеки, она попадала в здание. Камеры наблюдения в тех местах, где она ходила, были предусмотрительно отключены работавшим на организацию начальником управления. Непосредственно в подвал Алисия добиралась через чёрные лестницы, сопровождаемая пауками и крысами. Иногда она приходила второй или третьей, тогда, чтобы зайти в комнату, она использовала тайную систему стука. Если добиралась первой — открывала чулан сама. Скучая, Алисия стащила с головы уродливый парик, маскирующий светлые длинные волосы. Парик полетел на пол вслед за кофтой. Алисия и ненавидела свой камуфляж, и любила его: он позволял ей на какое-то время стать никем, отдохнуть от вечного театра. Мерное постукивание отвлекло Алисию от её мыслей. Три длинных стука снизу двери, два коротких — сбоку, один короткий — сверху. Тихо подойдя к двери, Алисия осторожно открыла её, быстро впустила стучавшего и вновь заперла подвал. Джон Рид улыбнулся Алисии и положил руку на плечо, приветствуя. — Где Крис? — нахмурилась Ллойд, бросая взгляд на наручные часы. — Он никогда не опаздывает. — Начинать никогда не поздно, — хмыкнул Джон. — Не волнуйся. Он придёт вместе с Моникой. Джон раскрыл свой рюкзак и извлёк из него несколько книг и свёртков, перевязанных атласными ленточками. Разворачивать их он, однако, не торопился — решил подождать остальных. Джон Рид был самым старшим из лидеров ОСРБ. Алисия не могла утверждать наверняка, но ему было около сорока девяти лет, и это он работал в библиотеке. Какое-то время Джон участвовал в террористических организациях — пять лет назад устроил поджог здания Союза, в результате которого погибли шестнадцать человек. Причастность Джона к этому полиция так и не раскрыла, но позже его схватили и осудили за террористическую деятельность в целом. Его отправили в Госпиталь, потом на каторжные работы. После этого Джона выпустили уже как благовоспитанного гражданина, пожелавшего посвятить остаток своих дней мерному чтению юмористических баек, именующихся книгами. Так Рид и познакомился с Алисией, и два года их крепкой дружбы заложили фундамент для собраний ОСРБ. — Вот всё, что мне дали сегодня, — мужчина указал рукой на свертки. — Они стали работать медленнее. Псы повсюду. — Это плакаты? Действительно, маловато, — Алисия задумчиво повертела в руках один из них. — Тогда будем действовать во районе №2. Тенрис-Сити делился на пронумерованные районы: от одного до одиннадцати. С первого по пятый районы считались самыми неблагополучными. В них жили бедняки, рабочие и бездомные. Именно в этих районах было больше всего повстанцев, ведь Чёрные Псы не могли контролировать эти части города так, как остальные. В дверь снова постучали, и Джон впустил в подвал Монику, Артура и Криса. Теперь все были в сборе. Артур сразу же снял с себя мешковатую куртку, Моника деловитым взглядом осмотрела лежащее на полу и задумчиво кивнула, полностью погружённая в свои мысли. Пока Крис с радостной улыбкой здоровался с Джоном и Алисией, девушка уже принялась разбирать свёртки и рассматривать их. — И тебе привет, — вздохнула Алисия, не надеясь вытянуть из Моники хотя бы слова. Ллойд давно привыкла к молчаливости своей подруги, но время от времени она всё ещё чувствовала себя из-за этого неуютно. Крис подтащил к центру чулана два короба — для себя и для Моники. Вся веселость с его лица пропала: теперь он был сосредоточен и собран. Более несовместимых по характеру людей, чем Крис и Моника, нельзя было представить. Крис был моложе её, тридцатилетней, всего на два года, но казалось, что на десять минимум. Он всегда и во всем находил смешное, любил веселиться от души, обожал шутить и никогда не унывал. Крис работал в издательстве, и в кругах, в которых он вращался, его все считали геем, а он сам раздувал эти слухи, чтобы его общение с Моникой не вызывало ненужных подозрений. Крис был довольно красив для мужчины, но слишком высок и худощав, и этим он ещё сильнее отличался от своей атлетичной подруги. Моника не была красавицей в привычном понимании этого слова, но она обладала уникальной способностью притягивать взгляды и обращать на себя внимание. Она походила на индианку: невысокая и смуглая, с красивыми острыми скулами и тёмными глазами, мускулистая и не по-девичьи крепко сложённая. Моника была фитнес-тренером, а раньше занималась спортивной гимнасткой. Девушка люто ненавидела правительство за то, что оно сделало с её любимым спортом и со спортом в целом, и Моника жила мыслями о свержении Десятого Союза. Всегда молчаливая, дисциплинированная и скупая на эмоции, Моника тем не менее была отличным другом. Алисия знала, что Крис и Моника любят друг друга, но они не решались строить отношения при такой власти. Истинной их любовью была мечта о восстановлении прежних Соединенных Штатов, и они верно ей следовали. Алисия и жалела влюблённых за их неосуществлённые планы, и восхищалась ими за их отвагу. Когда эти двое были вместе среди большой компании, никто бы не подумал о том, что они пара. Они почти не общались и вели себя совершенно обычно. Но стоило ОСРБ собраться вчетвером, всё менялось. Даже сейчас, когда Крис с нежностью помог Монике сесть на короб, Алисия с тоской подумала о том, насколько они несчастны. — Итак, что у нас есть? — деловито поинтересовался Джон, поправляя на носу очки. — Крис, какие новости из офисов? — Пока ничего особенного, — удручённо вздохнул он. — Книгу, которую я положил в нишу, исчезла, до начальства ничего не доносили, Псы не появлялись. Думаю, её взял кто-то с нижних отделов. Там есть три наши девчонки, будем надеяться, что они смогут её распространить. Ещё я смог достать, — Крис снял со спины рюкзак и выудил оттуда три небольшие книжки, — это. Алисия приняла эти сокровища из его рук. «Убить пересмешника», «Преступление и наказание» и «Убийство на улице Морг». Неплохо. — Я могу их перепечатать, — сказал Артур. — Хотя бы одну. Мы оставим их в Третьем районе, к примеру. — Думаю, да. Мы в последнее время там не действовали, — согласилась Ллойд, вручая Артуру книгу Эдгара По. Крису она вернула «Преступление и наказание», себе оставила последнюю. — У меня из последних новостей разве что извещения о Госпиталях. Алисия быстро изложила всем суть их последнего свидания с Мэттью Ричардсом. Джон неприязненно покосился на синяки, покрывающие руки девушки, но смолчал. — Сколько у нас человек в Госпитале №3? — спросила Моника, вертя в руках складной нож. Именно Моника в ОСРБ вела короткие занятия по самообороне. — Не больше десяти, а наверное и меньше, — Крис горько усмехнулся. Он раскрыл свой справочник и быстро отлистал на нужные страницы. Свои записи Крис вёл на каком-то странном, одному ему известном языке, и поэтому Крис и был назначен смотреть за членами движения — он был достаточно умён для этого и знал язык, неизвестный переводчикам. — Семь. Три медсестры, две уборщицы, один санитар и посудомойка. — Значит, вся наша надежда — это посудомойки и санитары? — хмыкнула Моника. — Я против этой затеи, в таком случае. Мы можем попытаться что-то сделать во Втором или в Первом Госпиталях. Здесь у нас нет почти никаких шансов. — Здесь — почти никаких, а там — вообще никаких! — парировал Крис, перелистывая записную книжку. — В Госпитале №1 усиленная охрана, он гораздо больше, а из ОСРБ там всего двое. Двое, черт возьми! Во Втором — девять. Слишком мало. По-моему, мы должны решить этот вопрос. — Ещё есть мой брат, — неуверенно сказал Артур, — но я не могу назвать его активным членом. Он нас не выдаст, но и помогать не станет. — Такие нам не нужны, — отрезала Моника. — Будем действовать с тем, что есть, — сердитым тоном сказал Джон. — Если будем медлить, не сделаем ничего вообще. Семь человек — это тоже что-то. Сама подумай, Мо: Ричардсы крайне влиятельны. Если их дочь будет на нашей стороне… Насколько я слышал, она очень умная и смелая. Такие люди нам нужны. — Она человек, а не Супермен, — возразила девушка. — Что нам даст одна обычная девчонка? — Каспер, ради всего святого, угомони свой пыл! — зашипел Крис. — Чтоб ты знала, в Третьем Госпитале больше всего политических заключённых и больше всего гениев. Имя «Иккинг Хауард» тебе хоть о чем-нибудь говорит? Моника злобно сверкнула глазами, но промолчала. Её упрямство не знало границ. — Хауард сидит в Третьем?! — воскликнул Джон. — Все вопросы отклоняются. Алисия, нам необходимо направить туда несколько новичков, работающих на нас. Те, кто есть, должны усилить присмотр за пациентами. Мы должны во что бы то ни стало достать и его, и девочку. Алисия сурово кивнула, Крис вновь лучезарно улыбнулся, даже Моника немного успокоилась. — Ещё чуть-чуть и я бы сжал воздух руками, мои гневливые друзья, — засмеялся Артур. — Чтобы вас успокоить, скажу: я принёс чипсы! Смех облегчения был Артуру наградой. Гигантская пачка луковых чипсов тут же пошла по рукам, вслед за ней предприимчивый Келли отправил небольшую банку газировки. Алисия с наслаждением отправила в рот целую пригоршню божественно вкусных и столь же божественно вредных «жиросборников». Ллойд обожала еду, но строгое соблюдение ненавистной диеты не позволяло ею наслаждаться. Сидеть в компании одних из самых опасных людей Союза, беззаботно попивая газировку, было необыкновенно и приятно. Алисия любила эти редкие часы, в которые она была самой собой, любила рассказывать друзьям шутки, любила слушать их истории… Но такие перерывы были коротки. Уже через несколько минут, когда и чипсы, и газировка закончились, Джон развернул на полу плакаты, Артур достал карту Тенрис-Сити, а Крис вновь раскрыл свою записную книжку. Вперёд.
