S(l)ave

В первую очередь стоило озаботиться поиском колдомедика, умевшего держать язык за зубами, который помог бы ему с лечением и очертил перспективы на ближайшее время, — так ли все безнадёжно, как казалось? Гарри повезло. Он навёл справки по министерским каналам и выяснил, кто занимался лечением Волдеморта в госпитале св.Мунго. Среди пожилых и наверняка надменных господ отыскался один молодой врач, бывший тогда простым ассистентом, интерном, и тот согласился встретиться с ним дома. — Добрый вечер, господин доктор. Проходите в гостиную, я прошу вас. Гарри махнул рукой в сторону накрытого к чаю стола. — Добрый вечер. О, знаменитые стены, да? Я читал, как вы собирались здесь для тренировок... Для борьбы с Волдемортом. Вы ведь о нем хотите меня расспросить? — И даже больше. Хотел ещё попросить о кое-какой услуге, связанной с ним. — Вот как? — Об этом позже. Расскажите, что тогда произошло, что вы делали, как его лечили. — Начну по порядку: через день — или несколько дней, я не помню точно, — его нашли неподалёку от места битвы. Точнее, то, что от него осталось: жалкое тельце, скрючившееся, неживое на вид. Но все-таки он дышал, и мы смогли поддержать в нем жизнь. Произошло, очевидно, все то же самое, что и после первого возрождения, а может, в живых осталась последняя часть души, ваша. Мы забрали его в госпиталь и выхаживали. Существо это росло, развивалось куда быстрее, чем можно было предположить... — Но как вы не боялись за свои жизни? Он говорил, двигался, что-то делал? — О нет. Мы не замечали никаких спонтанных выбросов магии. Состояние было слишком тяжелым, фактически все время мы не наблюдали у него никаких признаков сознания. Это был живой мертвец. Мы считали, что мозг мертв, ведь его не раз посещали ваши коллеги из аврората с целью добыть доказательства преступлений или признание. Они применяли даже легилеменцию, но все тщетно: сознание его было тёмным, так говорили они. Он не мог говорить, не двигался, мышцы казались атрофированными, к концу пятого года мы даже слегка расслабились. И не предпринимали особых мер безопасности. Пока однажды он не пришёл в себя, — и почти сразу попытался от нас сбежать, напав на дежурившую возле него сиделку. Дело становилось рискованным, мы успокоили его, снова введя в кому с помощью наркотического зелья — сами понимаете, выбирать средство не приходилось. Сразу же отправили запрос в Министерство с вопросом о том, что делать. В итоге сведения дошли до вашего декана, той пожилой мадам, которая возглавляла битву за Хогвартс. Она теперь в Визенгамоте, вы, наверное, знаете? И она всячески ополчилась против идеи пытаться его лечить. Место преступника — в тюрьме, говорила она, — так отправьте же его в Азкабан! И, говоря между нами, была права. Мы очень скоро передали его на руки вашим коллегам... Вот и все. — Благодарю за честный рассказ! Все это очень интересно для меня. И важно, потому что... Ну, обо всем по порядку: теперь у меня для вас ещё одна просьба. Вне зависимости от того, согласитесь вы или нет, сразу попрошу держать все в тайне. Идёт? — Что ж, мне, как медику, просьбы такого рода не в новинку. Что у вас за проблема? — Проблема возникла не у меня, а у стражников Азкабана. Они оказались не готовы к тому, чтобы держать у себя его в таком состоянии. Бездвижное тело требует особого ухода, и охрана, конечно, не могла обеспечить больничных условий. Я был там недавно с комиссией, и увиденное поразило меня до глубины души. Грязь, вонь, холод, запах разложения заживо. Меня чуть не стошнило, правда. — Могу представить. — И я понял, что не могу оставить этого вот так просто... Как будто ничего не видел. — Вас никто не осудит. Волдеморт убил ваших отца и мать, много лет хотел добраться и до вас, понятно ваше предубеждение перед тем, чтобы облегчить его участь. — Но у меня нет никакого предубеждения. Больше того, как аврор, я считаю, что каждый имеет возможность исправиться и начать жить в человеческих условиях. Так я решился забрать его оттуда. Доктор поперхнулся чаем. — Что? Но как вам удалось? Ах да, я понимаю, особое влияние. Герою не откажут. Но должен сказать, что это очень, очень великодушно с вашей стороны. Простить убийцу сможет не каждый. — Хочу спросить, не откажетесь ли вы посмотреть его? — Гарри встал из-за стола и испытующе взглянул на доктора. — Не могу поверить, что вы не шутите. Он жив? Сказать честно, я как врач был против и догадывался, что в условиях Азкабана ему долго не протянуть, увы. Потом, аврорат непрозрачно намекнул мне, что его вероятнее всего казнят. — В том, что он жив, пусть и хуже некуда, убедиться можете хоть сейчас, если не боитесь. — Отчего же? Пойдемте. Где он? Они поднялись наверх. Гарри распахнул перед ним дверь, и неприятный аммиачный запах возвестил ему о том, что помимо лекарства он забыл и еще об одной проблеме. Он тихо выругался, а врач понимающе усмехнулся. — Ох, Мерлин, вы мне не лгали! Что ж, взглянем. Он у вас зафиксирован? Я хочу сказать, наручники, а лучше — эластичные бинты? — Ох, нет. Вроде бы не было потребности. Но она была, о чем ясно свидетельствовало сброшенное на пол одеяло и сбитая простыня. — Так... Дайте подойти поближе и держите палочку наготове, — подошёл к постели он, — вы бы в дальнейшем подкладывали ему хоть одноразовые простыни, что ли. Впитывающие. Поищите, такие бывают обычно в магловских аптеках. Доктор достал из кармана миниатюрный чемодан, в два взмаха палочкой увеличил его до обычных размеров и открыл. Достал стетоскоп, приблизился к лежащему перед ним телу и не без опаски коснулся желтоватой бледной кожи, нажимая в разных местах, ощупал впавший живот, но стоило Волдеморту дернуться и зашипеть от боли, доктор отскочил. — Лежи смирно, если не хочешь, чтобы я наложил на тебя ступефай! — прикрикнул Гарри. — Н-нет, ступефай не стоит, — отозвался врач, — он затрудняет оценку состояния больного. У меня есть с собой резиновые жгуты, и если вы позволите... — Естественно. — Акцио резиновый бинт. Инкарцеро! Ну вот. Теперь надо послушать. И он приник стетоскопом к груди и начал слушать, неодобрительно качая головой. — Дела неважно идут. Сильная обструкция: слышите, какие хрипы? А что с глазами? — Сам не знаю точно. Охрана говорит, ослеп после нападения дементора. Я думаю, им было велено негласно казнить его через поцелуй дементора, но тот не смог его убить. — Вполне возможно. Что ж, признаюсь честно, что не одобряю вашу идею держать его у себя. Точнее, не считаю её выполнимой. Уход требует постоянного внимания и сил. И присутствия здесь же, то есть рядом. У вас есть другие обязанности, то есть служба, и что теперь? Вы хотите её оставить? — Зачем? Есть домашний эльф, основной уход станет его заботой, когда меня нет. Расскажите лучше подробнее про лечение. — Состояние его по-прежнему удручающее, и я во многом повторю все то же самое. Пациент не мог двигаться, как и сейчас. Теперь этому состоянию сопутствует ещё и воспаление лёгких. — А спазмы? А судороги? — Это осложнения. Камера, вы говорите, была промозглой, и семь лет подряд не могли пройти бесследно. — Скажите хотя бы, почему он парализован. Есть вообще хоть какие-то шансы? — Ну, начнём с того, что это не паралич. Я бы ставил на истощение и слабость, но состояние не меняется много лет, раз так, то спишу это на атрофию мышц. — И это необратимо? — Сложно сказать. Может, ваши лечение и уход сотворят чудо? У нас он в конечном итоге напал на медсестру, как я говорил, — поэтому и считаю вашу затею опасной. Я оставлю вам список лекарств, я оставлю нашу беседу при себе, но ответьте мне, чего вы добиваетесь? Хорошо, ему станет лучше, что тогда? Вы можете не угадать момент, когда способности вернутся в полной мере, — а он тогда обернет их против вас. Как вы узнаете, когда будет пора отправить его обратно в Азкабан? — Думаю, я смогу различить точку невозврата, — ответил Гарри доктору. Возвращать Тома в Азкабан после спланированной авантюры? Увольте. Делать этого он, конечно, не собирался. Доктор вскоре покинул их, составив длинный список рекомендаций, большую часть которых Гарри также отмел не глядя. Массаж, блядь, какой бред ещё он выдумает? Хватит и одних зелий. А насчёт точки невозврата доктор был прав: стоило не расслабляться и наблюдать за Волдемортом повнимательнее, чтобы не упустить момент, когда тот сможет сопротивляться. К счастью, по виду до тех времён было ещё долго, и пока что оставалось лишь наблюдать, как беззащитно лежит перед ним расслабленное обезболивающим зельем и абсолютно бессильное тело. Слышит ли Волдеморт его? Сообразил ли, где оказался? — на эти вопросы не было ответа. Конечно, он опустил глаза, услышав его просьбу, но понял ли он его, осталось неизвестным. Может, жест и вовсе был случайностью. Гарри подошёл к своему пленнику ближе и снова выругался, впрочем, более раздосадованный своей забывчивостью, чем состоянием Волдеморта. Он сходил за новой простыней и тряпкой, вернулся, приподнял его, вытаскивая простыню. Провёл ладонью по груди. Сухая, бледная, пергаментная на ощупь кожа. В провалах между рёбрами залегли синеватые тени. Дотрагиваться до Волдеморта вызывало одновременно отвращение и удовольствие, будто гладишь огромного мерзкого монстра из далёких морских глубин и не веришь себе, ощущая, что и под этой кожей бьется сердце. А оно билось, и очень часто: Гарри чувствовал это, чувствовал его страх (если это был правда он), и это было почти приятно. "Господи, я становлюсь похожим на него... — сказал себе он. — Жаль, он не способен сейчас меня увидеть". — Том... Ты слышишь меня? — позвал его Гарри. — Эй! В следующий раз можешь говорить мне, что хочешь в туалет, а? Тот молчал, хрипло дыша; веки были закрыты плотно, будто во сне, но Гарри мог поклясться, что ещё несколько секунд назад глаза были приоткрыты. Или показалось? Да нет же, как можно было не почувствовать, что до тебя дотрагиваются и ворочают на постели, точно куклу? — Не желаешь разговаривать? Хорошо. К твоему сведению, мне уже не пятнадцать лет! Я работаю в Аврорате. И все последнее время тем и занимался, что разговаривал таких вот, как ты. Ну, рангом чуть пониже, без заоблачных претензий. — Гарри начинал злиться, но все-таки сдержался, разумно понимая, что сейчас разговор ни к чему не приведёт. Запах мочи вторично напомнил о необходимости посетить аптеку, и он быстро вышел, хлопнув дверью. Необходимость понять, что Волдеморт мог думать и чувствовать, не оставляла его: он не мог понять, какую стратегию поведения лучше выбрать и раздражался. А что же, в самом деле, чувствовал Том Реддл, провозглашенный Тёмный Лорд, осознал ли он, что с ним сейчас происходило? И да, и нет. Сознание возвращалось медленно, постепенно, краткими урывками давая увидеть, что делается вокруг. Поэтому он и напал на медсестру, что, придя в сознание от силы на полминуты, не нашел при себе палочки, услышал разговор о себе, увидел белые стены больницы, и тогда понял, что победили явно не его приспешники. Надо было бежать любыми средствами, но вся магия словно исчезла, а победить противников голыми руками он не смог. Чужое заклинание, инъекция зелья — и все вокруг снова стерлось, кануло в небытие. Но серая пелена забытья постепенно истончилась и стала прорываться. Из нее вырастали иногда чужие образы, смутные фигуры в ореоле света, и громкие голоса. Какие-то люди спорили громко — конечно же, о нем, но подробностей было не разобрать. Все сливалось в однообразный гомон, из которого лишь изредка вылетали отдельные слова. В конце концов раздались "Приговорён. Поцелуй дементора". Это все? Сейчас он умрет? Тоскливый чёрный ужас подплыл к нему, влетел в него — и прошёл насквозь. А потом все вокруг заволокла тьма. Теперь — навсегда. Том думал, что это конец всего, то, после чего он не будет существовать, но нет. Тьма покрыла все вокруг, пожрала его заживо, но он оставался жить. Слышал биение своего сердца, какой-то шум вокруг. Стало холодно, хотя в приюте ему всегда говорили, что ад — это пламя. Но нет: ад был холоден и пуст, и совершенно темен. Не было вокруг мельтешащих демонов с вилами и пиками, была лишь темнота и муть собственного сознания, в котором все расплывалось и забывалось, едва случившись, и нельзя было ухватиться ни за одну из нитей, собранных им логических цепочек. Моменты чистого осознания чередовались с полным небытием, но первых становилось все больше и больше, пока он не осознал в один из моментов четко, что он лежит на невероятно жестком и холодном ложе, и его уже трясёт от мороза. Том попытался поднять руку — и не смог, ощупал ее другой — и понял, что прикован к кровати. Раздалось лязгание железного засова, и к нему вошёл некто, кого он тоже не видел из-за тьмы, и не начал поить его из фляги прохладной водой. Том закашлялся, и в груди ощутил боль от этих спазмов, хотел подняться — и не смог даже оторвать голову от лежанки. — Что ещё такое? Лежи смирно! — прикрикнули на него. — Тьма. Везде тьма уже который день. — Это потому что ты ослеп, — объяснил равнодушный мужской голос. И тогда он понял, что для него ад начался прямо на земле, в Азкабане. Так прошли ровно семь лет страданий. Иногда сознание покидало его, и эти моменты он считал счастливейшими в своей жизни. Сотни дней сливались в один бесконечный день, в котором его трясло от холода, выворачивало от тошноты, хотелось корчиться от боли из-за рези в животе, и конца этой боли не было. И надежды на что-то лучшее — тоже. Длилось это долго, очень долго. До тех пор, пока однажды не послышался энергичный мужской голос, показавшийся ему смутно знакомым по каким-то давним, давно забытым, незапамятным временам, а когда понял, чей он, то сердце забилось сильнее, чем могло. Гарри Поттер — вспыхнуло в памяти имя. Мальчик-которого-он-хотел-убить. Но голос исчез. А ещё через несколько дней, когда его вновь выворачивало наизнанку от спазмов кашля, дверь распахнулась вновь, но не для того, чтобы впустить охранника, который бы, ругаясь, влил ему зелье в рот. Его схватили на руки, завернули в ткань, точно свёрток, и понесли прочь. С этого момента все изменилось. Он попал в место, полное блаженного тепла, и дышать сразу стало легче, и он против воли провалился в глубокий сон, — а проснулся от того, что его хлестнули по щеке, и сверху снова послышался знакомый до боли голос. Голос мальчишки Поттера, но другой: взрослый, холодный, не терпящий возражений. "Ты согласен? — спрашивал его о чём-то Поттер. — Тогда отвечай! Кивни или прикрой веки, если не можешь даже приподняться!" И Том впервые за несколько лет ощутил прилив ужаса. Что пришло ему на ум? Казнить его самому, раз не смог дементор? Долго пытать, мстя за мать и отца? Руки начали трястись от ужаса, и он заставил себя успокоиться, вцепившись в простыню и судорожно вдохнув сквозь зубы со свистом. Спокойнее, Том, спокойнее. Разве мальчик способен опуститься до такого? Нет, боль ради боли, — не его удел. А Поттер все выговаривал ему что-то строгим тоном, и тогда он повёл глазами в знак согласия. В конце концов, не все ли равно, чего он там хочет? И тут же провалился в сон вновь. Снилось ему, что теперь он сам стал школьником, а Поттер, новый Темный Лорд, охотится за ним, и он бежит отчаянно из последних сил, но запинаясь, падает, — и тот его настигает, придавливая к земле. В этот раз пробуждение было более плавным. Он успел открыть глаза, — бессмысленное, если вдуматься, действие в его положении, — и лежал так некоторое время, пока не услышал быстрые шаги, от которых, кажется, сам воздух пришёл в движение, принеся с собой свежесть. Поттер сел на край постели. — Доброе утро, Том. Не молчи. Будешь есть? Он все же промолчал, только сердце вновь предательски затрепыхалось. Хотелось привстать, а лучше — сесть, но тело все так же было сковано непреодолимой слабостью. Зато Поттер угадал его желание, подхватил под мышки и затащил на подушку повыше. — Открой рот. Что, забыл наш уговор? В угол рта просунули ложку, и он невольно сглотнул. Это было что-то соленое, кажется, бульон, — неважно. Он расслабленно откинулся и позволил себя покормить.