S(l)ave

Том Марволо Реддл, Тот-Кого-Нельзя-Было-Называть, лежал по обыкновению в постели, пытаясь собрать воедино обрывки мыслей. Мерное тиканье часов настраивало на вдумчивость — жаль, конечно, что он не мог видеть их циферблата, но расписание помнил и так. Мальчишки Поттера (как бы Гарри не угрожал ему, он не мог избавить его от привычки называть его так хотя бы в своих мыслях) не было уже давно, с тех самых пор, как он сообщил ему, что уже ночь, влил в рот несколько капель горького зелья, дал запить водой, а затем ушёл, проскрипев дверью. Спал он долго, как и всегда: чем ещё заняться, когда вокруг вечная ночь? — а потом к нему пришёл домовик с обедом, шаркая ногами и кряхтя недовольно, и принялся кормить. Даже если бы никто не открыл ему тайны, где его теперь содержат, Волдеморт и сам догадался бы, что это особняк Блэков, потому что вредного старого Кикимера забыть было сложно, и он помнил его ещё со времён приемов и званых вечеров у Вальпургии Блэк. Тот с вечным недовольным сопением лязгнул ложкой о миску и принялся толкать ему в рот порцию супа. Сильнее всего сейчас хотелось шугануть домовика или наорать, или хотя бы отправить восвояси, но ни на то, ни на другое не было сил, да и ложку удержать в руках он сам вряд ли смог бы, и это было самое изматывающее во всем нынешнем бессилии: невозможность видеть хоть что-то и неспособность хоть что-то сделать. Правда, отрицать, что прогресс есть, было сложно: раньше он не чувствовал рук вообще, а теперь они отзывались на попытки сдвинуть их. Крайне слабо, будто бы ватные, но все же. Волдеморт размышлял о тайных мотивах Поттера. Он уже не сомневался, что тот добился его спасения из тюрьмы по своим каналам, а может, и вовсе незаконно. Кто б ему разрешил так вольно обращаться с законом, велевшим казнить преступника, похоронить его навсегда в застенках Азкабана? Конечно, победителя тёмных сил должны были любить, но мирская слава преходяща, а закон суров... Если дело и впрямь обстояло так, у него должны были быть весомые причины. Он говорил, что книги по чёрной магии запретили вплоть до упоминаний, значит, дело с предотвращением магических преступлений рано или поздно станет плохо. Ведь что подскажет тогда, чего стоит ждать от нового Волдеморта? Он саркастически усмехнулся при этой мысли и тут же попробовал представить, каким бы мог быть его последователь, но ни одной стоящей фигуры не мог припомнить: Малфой-младший явно слишком боялся властей и характером был ещё слабее отца, Крэбб и Гойл, которые могли спастись, были, мягко говоря, туповаты для стремления к масштабным целям, а других магов молодого поколения он почти не знал. Быть может, аврор Поттер поведает ему нечто новое о своих проблемах? Но ради одних только бесед он мог бы всего лишь попросить улучшить его режим в тюрьме, прислать доктора и заявляться самолично пару раз в неделю, не более, так почему же решил держать его при себе? Не доверял? Боялся за его жизнь слишком сильно? В духе гриффиндорской самоотверженности, но что-то внутри говорило, что есть и другой мотив. Волдеморт погрузился в свои впечатления от разговора с ним. Странно, что он отважился на то, чтобы устроить его в доме на площади Гриммо: там раньше был проходной двор, а теперь, выходит, стало пусто? Впрочем, он мог накладывать заклинания на дверь в его комнату. Но уход, мытьё, уборка, лекарства и еда — все это отнимало время, а значит, никто другой это время не занимал. Ни семья, ни любовь, ни другие увлечения, — лишь работа, поскольку Том замечал, что тот приходит к нему, не успев даже переодеться, в рабочей мантии, пропахшей прохладой лондонских улиц. Поттер показался ему повзрослевшим, сильным, давно уже не тем испуганным мышонком, каким был в школе. Слышались в его голосе уверенность в себе и жесткость, почти жестокость, властность человека, который на работе привык допрашивать и приказывать, — качества, неудивительные для аврора. И, как ни странно, разочарование и усталость. Как будто жизнь успела показать ему свои шипы и открыть печали зрелого возраста, — значит, не так уж счастлив в ней оказался Гарри Поттер. Чего же он мог хотеть? Седьмое скрытое чувство предсказывало Тому, что ничего хорошего ему лично эта цель не несёт. Месть за смерть родителей? Но Гарри не казался человеком, зацикленным на потерях детства и вполне состоявшимся. Если бы он хотел его смерти в счёт их жизней, то скорее бы убедил Визенгамот испробовать другой способ казни. Нет, все не то! "Ну же, примени логику, — сказал Волдеморт себе, — исходи из него самого, попытайся увидеть себя его глазами". Представленное не обрадовало. Ни сострадание, ни эмпатия, ни доброта не были его коньком, как ни крути, — оставалось признать, что он в нынешнем беспомощном состоянии не вызвал бы у себя самого ничего, кроме отвращения. Милосерднее было бы прибить себя самого, хватило бы и лёгкого Круциатуса, но Поттер шёл на это, и не потому, что не решался — не хотел, больше того, был резко против. Так что идеи в голову лезли самые неприглядные, оставалось только надеяться на его честность и, смешно сказать, благородство. Хотел бы он долго его пытать или издеваться — не стал и лечить бы, верно? Раздался скрежет, в двери повернулся ключ, и Гарри вошёл в комнату. — Добрый вечер. — Добрый, Гарри, — хрипло отозвался Волдеморт. — Нет, я не добрый, — переиначил он его слова и вдруг рассмеялся невесёлым коротким смехом. — Зачем тогда спас меня? — Ну уж ты скажешь, "спас", — смутился его спаситель неожиданно, — ты бы не умер там. В любом случае. — Там было хуже смерти. И всё-таки, объясни. Ты лечишь меня, дал даже принять ванну... — От тебя слишком дурно пахло теми застенками. Правда, запах не исчез... Ну да ладно. Спрашиваешь, зачем? Я ведь тебе объяснял недавно. — Провалы в памяти, Гарри, — усмехнулся неловко он. — Понимаешь, я занимаюсь преступностью в сфере магии, и теперь я пришёл к тому, что устранять последствия преступлений — дело благое, но, увы, не главное; надо смотреть вдаль и предотвращать их все на стадии замысла. Только так можно добиться абсолютной безопасности. — Ее никогда не будет. — Но мы должны к ней стремиться, так? А теперь с запретом на изучение тёмных чар я даже не знаю, куда могут стремиться помыслы чёрных магов. Надо знать, чего они хотят, каковы все их ритуалы, чтобы предугадать их действия... — Понял, понял. Рискованная затея. — Почему? Потому что я хочу узнать больше? — Не боишься свернуть на тёмную сторону? — Умоляю. Один твой вид — лучшее предупреждение о том, что не стоит повторять твоих ошибок. — Конечно! Их стоит учесть. Не воевать с мальчишками из школы, упражняться в Империо, подчинить себе побольше людей в министерстве магии, наладить пропаганду... — Все мы сильны задним умом. У меня другие намерения, а именно, — защитить своих сограждан и предотвратить действия безумцев. Просто хочу получше понять, что движет такими, как ты. — Идёшь по опасному пути. — Волдеморт криво усмехнулся. — Заткнись, будь добр, — прошипел ему в лицо Гарри, ухватив его за край сорочки, и Волдеморт чувствовал его дыхание на лице. Хотелось отвернуться. — Нет нужды показывать мне свой гнев. Я его все равно не вижу. — Сейчас почувствуешь! Гарри внезапно дал ему пощёчину, не слишком сильно, но ощутимо, — место удара горело потом долго. Волдеморт судорожно вдохнул, отшатнувшись. Это было так странно и не похоже на него, и больно, конечно же, — чувствовать, как тебя бьёт бывший враг. Не верилось даже; на секунду закралась мысль: что, если это не он, а кто-то другой, пользуясь слепотой, решил использовать его в своих целях? Правда, голос... Голос было не подменить, но и эта проблема была решаема при помощи оборотного снадобья, например, или ещё какого-то другого, которое изменило бы только голос. Он потянулся к нему ладонью и осторожно провёл по лицу: тот напрягся, но не стал перехватывать руку, не прерывал его, дал убедиться в том, что он и правда тот, кем кажется. Под конец, когда он коснулся лба кончиками пальцев в поисках шрама, все же поинтересовался: — Что ты делаешь? — Хочу удостовериться, что ты — это ты. А шрам, Гарри? Где он? — Он слабо заметен. Вот здесь, — передвинул его пальцы он, — ты и не отличишь. — Нет, я чувствую. — Ну и хорошо. — И все же ты изменился. — Естественно. — Я даже немного тебя побаиваюсь. — Немного, Том? А жаль. Надо бы больше. В этих словах был холод. Он встал и вышел от него, запер за собой дверь. Непривычное ощущение, — терпеть такое от выросшего мальчишки, для которого он когда-то сам был ночным кошмаром. Он хотел поменять их роли? Зря, подумалось Волдеморту, что может быть страшнее его нынешнего состояния. Так что на дрожь ужаса пусть не надеется: при нем он скорее отдохнет, если тот не станет ему досаждать слишком сильно. Что ж, оставалось надеяться, — и с этой мыслью он максимально прикрыл глаза и устроился поудобнее, насколько получалось. Отвернулся к стене. Правда, тот, взбесившись и быстро выскочив, забыл дать ему лекарство, но чуть позже наверняка вернётся или отправит к нему домовика. И точно: Гарри вышел, заставил себя вдохнуть поглубже несколько раз, спустился в свою спальню, переоделся, сходил в душ... Вспомнил, что забыл. Возвращаться не хотелось. Ну, не то что бы совсем не хотелось: скорее, он боялся, что Волдеморт выведет его из себя ещё быстрее, и он позволит себе что-нибудь непотребное. Но, в конце концов, почему он должен был об этом волноваться? И он вскочил, отправившись наверх обратно. И точно: тот лежал, сделав вид, что дремлет, но Гарри был уверен, что это лишь для вида. Если и пощёчина на него не подействовала, то что тогда? Дверь снова скрипнула еле слышно. — Спишь? Вспомнил, что забыл тебя прокормить. — И зелье. — Да. И вымыться. — Ей-богу, только ходили в ванную. — Не знаю. Все равно пахнет. — Это потому, что я разлагаюсь заживо, как и положено живому мертвецу, — пошутил неловко Волдеморт, и тонкие губы растянулись в кривой улыбке. — Разве что морально. В остальном — не льсти себе. — Какой ты строгий. — Как с тобой ещё, Том? — Что за фамильярность? — Ты же зовешь меня "Гарри". — Я помню тебя ребёнком. — Я победил тебя, будучи тем ребёнком. — Не без помощи других, предположим. — Тем не менее, теперь наше положение несравнимо, а ты никак не можешь понять, что зависишь от меня. — Я признаю это. — Тогда будь добр делать то, что я прошу! — В твоих силах меня заставить, так какой смысл? — ответил он, но, предвидя бурю ответного гнева и новую пощечину, быстро добавил мирным тоном: — Как скажешь, Гарри. Том попытается быть для тебя послушным мальчиком! Но тот не рассмеялся в ответ, а негромко ответил ему: "Отлично", — и это и впрямь стало пугающим. Гарри потянулся за миской на подносе. — Открывай рот. — Мог бы послать Кикимера, ведь тебе все это надоело, наверное? — Не пререкайся и ешь, пожалуйста, чтобы набраться сил. — Разве тебе нужно, чтобы они появились у меня, эти силы? — тихо усмехнулся Волдеморт, будто бы не мог без провокаций. — Как минимум меня порадовало бы, если б ты был в состоянии доползти до уборной сам! — Приказал бы Кикимеру, если неприятно убирать за мной. — Кикимер занят уборкой в гостиной. — Что, холостяцкий быт дает о себе знать? Кучи пивных бутылок, фото уехавшей от тебя жены, Мальчик-Который-Выжил, не так уж счастлив? Вторая пощечина немного его отрезвила. Удар был сильней, и он почувствовал в углу рта кровь, — прикусил нечаянно щеку зубами изнутри. В ушах тоненько звенело; слышно было, что Поттер схватился за палочку и вымолвил что-то, но что конкретно — стало ясно только когда он подхватил его на руки и потащил за собой из комнаты. Может, он решил вернуть его в тюрьму? Но от этого предположения ему самому стало смешно. Влажный запах мыла и каких-то цветов возвестил о том, что пунктом назначения была ванная. Дверь была заперта изнутри, наложены чары беззвучия. Зашумела набираемая вода, он почувствовал, как с него снимают нижнее белье и укладывают в ванну, помогая устроиться полулёжа. Руки, горячие, сильные, почти что грубые, не делали лишних движений, и движения мочалки были тщательными. Когда его губ коснулся влажный край губки, чтобы смыть кровь, он решился заговорить снова: — Я мог бы вымыться сам, только руки не слушаются. — Ничего страшного, Том. Ничего страшного. Мне это, как ты верно подметил, почти удобно. — Всё равно. Ты устал, тебе неприятно. — Откуда ты знаешь? — Странный вопрос. Я ослеп, но могу представить, как выгляжу. — И откуда же ты знаешь, что мне не нравится? Тон вопроса предвещал новый гнев, и он замолчал, спокойно давая себя вымыть. Процесс мытья дошел до промежности; губка была оставлена, Гарри, как было слышно, намылил руки и начал тщательно мыть его там, где когда-то давно Волдеморт и сам не слишком любил себя трогать. Но теперь, после стольких лет вынужденной обездвиженности и заточения это так точно угадало все его желания, что он прикрыл глаза от удовольствия. Холод и боль сменились лаской, но он интуитивно чувствовал в ней подвох, а может, и правда боялся, ведь Гарри мог сделать ему очень и очень больно, — но отчего-то домывал его совершенно спокойно. Оставалось жалеть о том, что он его не видит. Кто знает, вдруг ему нравилась его беспомощность и обездвиженность? Но эта мысль Тома отчего-то совсем не обрадовала. — Жаль, что ты не можешь двигать хотя бы руками. Я бы посмотрел на тебя тогда. — На что посмотрел бы? — спросил тихо Волдеморт. — Как ты ласкаешь себя на моих глазах. Сердце застучало сильнее. Решиться ответить ему, чего он хочет, или нет? — Я не люблю себя трогать. Предпочту, чтобы это делал за меня ты.