Янтарная книга. Том 1

      Когда Тех-чи волнуется, он предпочитает кофе. Только тогда и никогда больше, и он сам не мог объяснить себе — почему. В остальных случаях — чай. Чай, привезённый с Родины; не им самим, оно и было понятно, но выращенный на знакомых полях, мимо которых в детстве ходил в школу. Не так много в Столице китайских магазинов, но один из них недалеко от дома юноша всё-таки нашёл. Там же он покупает и кофе. На всякий случай, ведь понервничать приходится не так редко, как хотелось бы.       Но в столовой перед экзаменом нет ни такого чая, ни такого кофе. Есть только что-то местное и не особо вкусное, больше похожее на внешнемирское растворимое без сахара и какого-либо молока. Однако сейчас вкус не важен, Тех-чи его почти не чувствовал, главное, что хотя бы обозвали «кофе», а, что это такое на самом деле, его мало волнует, зато волнует всё остальное. Чашка за чашкой, чашка за чашкой, буфетчица уже даже перестала спрашивать и выставила новую на стойку без лишних просьб. И последняя пролилась на кого-то. Казалось, в столовой вообще почти никого не было, никому и кусок в горло не лез, а этот… «некто» появился прямо за спиной как из ниоткуда.       Тех-чи замер на месте, судорожно моргая, смотря, как коричневое пятно от жидкости неизвестной крепости и, слава всем богам, не особой горячести, расползается по чужой рубашке. Стало ещё страшнее и тревожнее, кофе захотелось ещё больше, но вот он, прямо перед ним, на чьей-то одежде, и лучше сразу начать извиняться, чтобы предвосхитить гневную тираду, а потом спокойно… если можно это так назвать, убежать плакать в туалет дальше по коридору. — Простите! — в ужасе пропищал Тех-чи, боясь поднимать взгляд на пострадавшего по его вине студента. — Простите ради бога! Я случайно, простите пожалуйста! — он мог сказать «простите» ещё несколько сотен раз, только бы это помогло избежать такого ему сейчас лишнего скандала. — …Ничего страшного, — но эти слова он проигнорировал, потому что нельзя на такое так просто реагировать, ему это послышалось. — Нет, правда, простите! Я… я не хотел, — ну конечно, он не хотел, а кто хотел бы? Хотя, в такой день, как сегодня, это можно было воспринять как попытку избавиться от конкурентов на экзамене. От этой быстрой мысли у Тех-чи вовсе закружилась голова. — Всё нормально, — и на этом состоялся пик возмущений.       Когда Тех-чи волнуется, у него в голове всё смешивается и взбалтывается, как утренний омлет, который уже сегодня не раз просился из него наружу от переживаний. Он не запоминает чужих лиц, фраз, действий, а сам делает всё машинально, инстинктивно, и, если у кого-то инстинкт — бежать, у кого-то — бить, а у кого-то — замереть, то у него, скорее, извиниться. Так и в этот раз.       Облитый молодой человек ушёл, должно быть, переодеться в раздевалки, а Тех-чи даже не запомнил его лица, чтобы потом попросить прощения ещё раз при случае, и был готов себя за это винить весь оставшийся день, если бы этот день не был таким важным для него. Сейчас было не до мыслей о дальнейших извинениях: впереди экзамен, который мог решить (и скорее всего этим на досуге и займётся) всю его дальнейшую жизнь. Вернуться домой, как же это ужасно, как же это невыносимо страшно, как же это больно, как же это смертельно опасно. Он никогда не сделает этого добровольно, он будет обходить стороной всех китайских студентов в Академии, он будет вести себя тише мышки, он будет оборачиваться каждый раз на пути домой, вдруг кто-то за ним следит. Такого ещё ни разу не происходило. Но с того самого столкновения в столовой вплоть до экзамена Тех-чи ни на минуту не покидало ощущение, что за ним наблюдают. Наблюдают всё в той же столовой, в коридоре, в кабинете, куда он зашёл оставить учебную сумку.       Уже перед самым экзаменом Тех-чи наконец-то поделился этим с друзьями, но те списали всё на нервы. Понадеявшись, что так и есть, он оставил все лишние переживания за дверью и попал в не самое приятное в своей жизни приключение, которое потом ещё несколько дней снилось ему в ночных кошмарах.       Но после экзамена это странное чувство не пропало, а наоборот лишь усилилось. Науке ни одного из миров до сих пор неизвестно, может ли человек чувствовать на себе чужой взгляд, хотя Тех-чи готов был поклясться, что спину ему сверлят неустанно даже тогда, когда он остаётся в своей квартире наедине со своими гудящими и вопящими безмолвно мыслями. И в мысли эти пытаются прокрасться, чтобы выловить из них его настоящее прошлое, его несбывшееся будущее. Тех-чи снова и снова воскрешал в своей памяти те вещи, о которых с тех пор, как оказался в Столице, старался не думать. Семья, отчий дом, побег оттуда.       Но теперь следовало сосредоточиться на учёбе, а не на душащих воспоминаниях, ведь теперь студентов осталось совсем чуть-чуть. Три группы, поделённые на разное количество учеников в зависимости от результатов. В их группе было двадцать, она считалась первой. Предполагалось, что именно из неё выйдут будущие аристократы, которым не видать мук войны. И которым видать гражданство этой страны, если они вдруг им не обладают.       Тех-чи, когда пытался замести за собой следы при побеге из дома, бежал через сотни, а то и тысячи разных янтарей, петляя, возвращаясь в некоторые по два-три раза. У него был королевский пропуск родной страны благодаря его старшей сестре, вышедшей замуж за Императора Китая, и он мог беспрепятственно проходить из портала в портал, мимо домов, лесов, озёр, гор. Дальше от старого страха, ближе к новому. И один раз юноша оказался на поле боя. Он понятия не имел, кто с кем сражался, но это и неважно, когда перед тобой падают замертво люди, ещё секунду назад дышавшие и надеявшиеся в один день вернуться домой. Он не хотел оказаться на их месте. Но и вернуться домой он тоже не хотел.       Может, за ним следят, чтобы как раз и вернуть домой? Тех-чи пробрало. Только не это. Дома его ждёт нечто намного хуже смерти — его родственники. Мама… он никогда не произносил это простое и для кого-то вовсе первое слово без страха, даже, казалось, в самом глубоком детстве. Может, поэтому он молчал почти до пяти лет, а потом сразу заговорил. Может, поэтому он в младенчестве почти не плакал. Отец был, вроде как, Тех-чи его даже иногда видел в доме, когда тот возвращался со службы. Тогда мама становилась только злее, и мальчишка предпочитал убегать, если была такая возможность. Он помнил, что именно отец дал ему имя, потому что маме было в целом всё равно. Не это имя, другое. Это имя досталось ему иным путём, слезами и невероятным горем. Шумом воды и смертью.       Старшие брат и сестра, люди, настоящие, а не как он. Военный и невероятная красавица. Каждый из них получил то, что он хотел. Он не получил, но ему и не предлагали. Всё, что ему досталось — жизнь, любовь и капля огня. Наверное, в целом этого было и достаточно.       Тех-чи ещё помнил, как не слишком давно, всего несколько лет назад, он пытался изжить из себя хотя бы что-то из этого, чтобы стать достойным. Но пришлось очень больно и очень внезапно осознать, что проблема здесь не в нём, и каждое его действие, каждое слово — неправильное. Потому что так было решено с самого начала. Это был его первый раз, когда он задумал сбежать, попытавшись убедить себя, что он на самом деле не любит свою семью, ведь таких людей любить нельзя. Но любовь нагнала его на ночной улице у портала пулей в ногу.       И тогда пришлось признать, что это его проклятие. Что он не умеет ненавидеть. И всё в дальнейшей жизни придётся строить из любви, просто иногда к другим, а иногда к себе. И в следующий раз перед тем, как бежать, он сначала сходил в храм у императорского дворца. Сказал в тишине золотых стен, что ему очень жаль, но он пришёл молиться не тем богам, чьи алтари стояли здесь. Не богу войны, не богине справедливости, не богу ветров и бурь. — Я их очень люблю, я желаю им только счастья. Но я так больше не могу, — и убежал. И бежал так долго, что, кажется, научился не останавливаться, даже когда перед глазами начало темнеть. В храме за ним тогда осталась только тишина.

Иди

***

      «Ты станешь военным, будешь помогать брату»       «Ты станешь придворным, будешь помогать сестре»       «Ты станешь…»       Он никем не стал. Вообще. И до сих пор так считает, пускай что-то внутри него и пыталось отчаянно пищать на повторе: «ты стал человеком, ты стал человеком, ты стал человеком, ты стал…» разочарованием. Но ты им и родился. Так что никем ты не стал. И приложить усилий надо просто безумное количество, чтобы это изменилось. Пока сил больше нет. Все они уходят на бессонные ночи, полные страхов, что вот сейчас, вот сегодня, откроется эта дверь в его крохотную съёмную квартиру, которая есть у него только благодаря тому, что перед тем, как бежать, он заглянул в имперскую казну. Эта дверь откроется, и его, как в детстве, обхватив вокруг живота, потащат по этим улицам в сторону дома, а он не сможет отбиться. Он сможет только плакать.       И дома он был лишним, всегда, с самого начала, ещё даже до него. Семье не нужен был третий ребёнок, но вот он «получился», а избавляться от него было как-то стыдно. Перед соседями, наверное. А в самой большой стране мира, в главном городе, где было полно приезжих, лишним не был никто, по крайней мере в это очень хотелось верить. Ещё в детстве так хотелось сюда приехать, посмотреть: правда ли все живут так, как он? Оказалось, что неправда. Но вот он сейчас здесь и делает всё возможное, чтобы получить гражданство и забыть слово «Родина» как страшный сон, пускай и полный любви, которой он сам там оставил.       А теперь за ним следят. Боже, да как бы спрятаться так, чтобы никто не нашёл? Неужели даже стены не могут спасти от чужих глаз? Бежать больше некуда, или бежать он будет очень недолго. — Кто здесь? — Тех-чи вскочил с шаткого стула и чуть не опрокинул кружку, стоявшую на столе. На кухне было темно, закатное солнце уже почти не освещало дома. Особенно его, который находился в клетке из других муравейников шумного города. Голос прорезал тишину от начала до конца, ни в кого не врезавшись.       Тех-чи тяжело вздохнул и пошёл умываться, оставив кружку с чаем на кухонном столе. Ну как кто-то может следить за ним в закрытой крохотной квартирке? На всякий случай задёрнув все шторы, он лёг спать. Зажёг свечу, которая должна была разбудить его утром, и через несколько беспокойных минут уснул. Завтра был первый учебный день после нескольких выходных, положенных за сдачу экзамена, и эти выходные не пошли его голове на пользу.       На улице дул сильный ветер. Он распахнул незакрытое до конца окно и пустил штору в пляс. Она задела свечу, и огонь потух. Окно медленно с нажимом закрылось, штора успокоилась. Послышался щелчок, и свеча снова загорелась. Тех-чи от этого поморщился, но не проснулся.       Когда Тех-чи волнуется, он считает. Считает всё, что видит. На улице утром мимо него прошло пять прохожих, два мужчины и три женщины. Он прошёл восемьдесят шесть ступенек перед тем, как оказаться сегодня в аудитории. Раз, два, три, четыре… девятнадцать. Студентов в аудитории девятнадцать. — Все на месте, прекрасно, можем начинать… — и преподаватель стал читать свою лекцию.       Но «на месте» — это двадцать. Может, Тех-чи ошибся? Раз, два, три, четыре… девятнадцать. Кого-то нет, надо проверить списки, но не сейчас. Тех-чи сейчас вообще не до этого. Новая программа, по которой он занимался практически индивидуально, вымотала его в первый же день. Ни о чём, кроме пути до кровати, он думать не мог.       С утра на кухне осталась кружка с недопитым кофе. Тех-чи проснулся на несколько минут позже, чем планировал, и не успел как следует позавтракать. Он обещал себе вернуться домой и убрать остатки еды, потому что у него до сих пор болели пальцы от воспоминаний о тех днях, когда он забывал это делать в отчем доме. Но на столе ничего не было. Кружка стояла в раковине. Пустая, чистая. Он же точно помнил, что оставил всё на столе, да и кофе не допил, потому что сварил неудачно, и это его ещё больше расстроило. — Эй, ты! — а кто «ты»? Ты кто такой, что приходишь в этот дом и… допиваешь в нём кофе, моешь в нём чашки. — Да он же даже невкусный был, — голос Тех-чи дрожал, когда он говорил в пустоту. Пустота ему ничего не ответила, даже не чихнула. Тогда юноша тряхнул головой и отвесил себе пару лёгких пощёчин.       Ну разумеется, он сам вылил содержимое и поставил кружку в раковину, просто второпях забыл об этом. И как кто-то может быть в его квартире, тут даже негде прятаться. Тех-чи умылся холодной водой всё в той же раковине и пошёл в спальню. Спать было тревожно, поэтому он взял с полки одну из ещё непрочитанных им книг и открыл на первой странице. Всё равно у него больше не было времени читать, кроме как в краткие минуты перед самым сном.       «Легенды. Боги». Видимо, эта книга стояла тут уже когда он въезжал, потому что подобной литературой Тех-чи не увлекался. Он мог почитать романы, драмы, исторические труды, но легенды.

Риадесса и Вивриан

      Однажды прекрасная богиня любви Риадесса спустилась в мир людей со своими подругами на праздник Солнца. Поражена она была красотой одного юноши, несущего солнечный жезл в дар богам, и влюбилась без памяти, как происходило с ней не редко и каждый раз как в последний. Но юноша не был восхищён неземной красотой девушки и отверг её. Риадесса в печали вернулась на Божьи острова и стала чахнуть у себя в царстве красоты. Вокруг неё вяли цветы, иссыхали деревья, не пели птицы. Тогда богиню отвели к юному богу лжи Вивриану. Он пообещал, что поможет Риадессе обрести иную суть и внешность, если та перед этим задаст возлюбленному один вопрос: «Что ему важнее: красивая ложь или страшная правда?».       Риадесса вновь спустилась на землю, отыскала юношу и задала ему этот вопрос. Тот ответил: «Если ложь красива, что в ней плохого? Пускай меня лучше окружает красота, чем ужас». Богиня заплакала, углядев гнилую душу, и решила утопиться, лишь бы не любить, ведь любовь принесла ей столько боли. Риадесса встала на краю обрыва и шагнула в пропасть, но кто-то поймал её за руку. Вивриан спас девушку от неминуемой гибели, сказав, что будет любить её, как бы она ни выглядела, и поклялся никогда не лгать ей одной. Так сочлась пара прелестной богини любви и скользкого как змей бога лжи.       В один день Риадесса заболела. Она слабела на глазах, и нигде Вивриан не мог найти лекарство. Он обратился к своей тётушке, богине удачи Мириалене. Она славилась тем, что могла видеть будущее. И тогда Мириалена сказала: «Смерть — её лекарство. Но ты встретишь её вновь». Риадесса вскоре скончалась, а Вивриан поклялся отыскать свою суженую. С тех пор ходят среди людей рука об руку любовь и ложь, дар и несчастье, и не будет им покоя, пока они снова друг друга не сыщут.       Тех-чи отложил книжку. Он читал эту историю когда-то в младшей школе для какого-то урока. Легенды ничего, кроме желания поскорей уснуть, у него не вызывали. Этой ночью створки были плотно закрыты, и ветер не стучал по окнам.       Кровать в квартире Тех-чи была слишком большой для него одного, а у него с детства была привычка сжиматься в комочек в самом углу кровати, желательно поближе к стене. Именно там он прятался от мамы, пускай обычно это и не помогало, но дальний край до сих пор считался самым безопасным местом в доме. Закутавшись по шею в одеяло, Тех-чи тихо сопел в уголочке. Расслабленное лицо, лёгкие веснушки на носу, ярко-рыжие, немного вьющиеся волосы и чёрные как смоль ресницы — именно это увидел тот, кто лежал на второй половине кровати.       Этот взгляд. Он ощущал его везде. Когда был один, когда пытался спрятаться от него в компании Инри и Дафси, когда расходился с ними на пути домой и когда в полной тишине засыпал в тёмной спальне. Тех-чи постоянно оглядывался по сторонам в надежде выцепить краем взгляда призрачного преследователя, но у него ещё ни разу не получилось, что ещё больше наводило на мысль о том, что он просто медленно сходит с ума от нагнавшей его паранойи, связанной с Родиной, семьёй, отчим домом и его туда возвращением, что, как юноша надеялся, никогда не случится, но кто мог ему это гарантировать? Кто мог гарантировать ему, что за ближайшим углом не стоит страж, который узнает его? Попросит документы? Поймёт, что они фальшивые? Что он будет делать? Бежать. И сейчас так хотелось бежать от этого чувства, что за ним из каждого куста наблюдает хищник, а он всего лишь заяц, который может дать дёру, но далеко ли он убежит? И нет ли у хищника в кустах ружья? Наставленного сейчас ему на спину между лопаток, заставлявшего ссутулиться, но всё же не срываться на бег. Бороться с этим чувством изо всех сил каждый день и каждую минуту. И никуда не убегать.       Раз, два, три, четыре… восемнадцать. — Кого сегодня нет? Одного? Хорошо, тогда начнём.       Да как же одного, если двоих. Тех-чи ещё раз оглядел аудиторию и записал всех поимённо, когда преподаватель называл фамилии. Визуально не хватало только одной девушки, по факту не хватало двоих человек. Юноша вызвался донести журнал, ведь не было именно старосты группы, а заместителя не водилось. Цифр было двадцать, но взгляд мог уловить только девятнадцать имён, как бы внимательно он ни водил пальцем по списку и как бы ни щурился. Но выловить среди этих имён то самое, какое он ещё ни разу не слышал, он пока не мог. Тяжело вздохнув, Тех-чи убрал журнал в сумку и намеревался завтра отдать его вернувшейся старосте. А вечером лучше изучит ещё раз. На всякий случай, чтобы убедиться, что он всё-таки не сошёл с ума в столь юном возрасте. По крайней мере не окончательно.       В квартире точно кто-то был: Тех-чи специально оставил с утра тарелку из-под каши на столе, а вечером, когда он вернулся домой, она стояла в раковине. Что за заботливый домовой за ним таскался по всему городу, было неясно. Особенно если учесть, что Тех-чи не знал слова «домовой». В любом случае он предпочёл бы от такого назойливого помощника избавиться, потому что было предчувствие, что иначе помощник избавится от него. — Я знаю, что ты здесь! Я тарелку на столе с утра оставил, — Тех-чи окинул взглядом всю кухню, каждый хоть сколько-то мрачный угол, щель между раковиной и плитой, пространство над полками, темноту под столом, неподвижные шторы. — Я ничего тебе не сделаю… если ты не сделаешь мне, — он старался звучать уверенно, но в самом конце голос всё же дрогнул.       Тишина. А что ещё можно было ожидать? Что кто-то выйдет из дальнего угла и скажет: «о нет, меня раскрыли, мне придётся сейчас же оставить тебя в покое и больше никогда за тобой не следить». Смешно. Но Тех-чи было не до смеха: то ли он в конце концов действительно свихнулся от собственной тревоги, то ли в его доме завелась какая-то магическая тварь, но такие твари обычно жили в лесах и жрали каждого, кто пытался к ним приблизиться, в квартиры такие не просачивались. И тарелки с чашками они не мыли.       Тех-чи подошёл к плите, резко и быстро выдохнул, выдвинул ящик рядом, достал оттуда пакетик с почти закончившимися зёрнами кофе. — Знаешь, я вообще обычно пью чай, он мне нравится больше, но почему-то, когда я нервничаю, очень сильно, я так-то всегда нервничаю, но, когда уже на пределе, мне больше нравится кофе. Лучше с молоком, конечно, но и без него неплохо. Подержи.       Тех-чи подал назад пакетик, отпустил в никуда, потянулся за ещё одним полным, потому что в первом было недостаточно зёрен. Для двоих. Кофемолка стояла на подоконнике, в неё юноша ссыпал горсть из новой упаковки и потянул руку назад, не оборачиваясь. Прошлый пакет легко лёг в неё, и он ссыпал остатки до последнего зерна, после с характерным скрипом стал крутить ручку, пока зёрна не превратились в песок. — Я достаточно пугливый человек, я не знаю, может, меня таким воспитали, а, может, я таким родился, но в моей семье проявлять страх всегда было чревато, за это было положено наказание, потому что, если бояться всего подряд, ничего путного из тебя и не выйдет. Ну, из меня и не вышло, я испытания своей семьёй не выдержал. Наверное, если бы выдержал, тоже занял бы какой-то высокий военный пост, как брат, но во мне, видимо, чего-то важного не хватает, бесстрашия, может, храбрости какой-то. Не люблю войну, она уносит жизни, никто не заслуживает оставлять свою жизнь насильственно, никто не заслуживает убивать и эту кровь на себе нести, но я в этой Академии, мне статус нужен, он даст гражданство, а, если я его не получу, мне придётся вернуться домой, а это… страшно. Там мне страшнее, чем здесь. И в этой Академии, по крайней мере в её стенах, не надо никого убивать, здесь нет учений на настоящем поле боя, и, я надеюсь, когда я закончу её, больше никогда с войной не связаться. Много кто так сюда идёт, и почему я должен был стать каким-то особенным? Я и не особенный, я сам это знаю, много кто боится и действует из страха, а я так от этого устал…       Тех-чи встряхнул ладонью, которой крутил ручку кофемолки, дальше ручка закрутилась без него. — Спасибо, — он отошёл от подоконника обратно к плите под звук перемалывания зёрен, достал с полки турку, налил в неё воды, щелчком дрожащих пальцев поджёг огонь и поставил турку на него, пускай кипит. — Я устал от этой вечной тревоги, но, должно быть, она уже просто часть меня. Но она мной двигает, иначе я бы так и был дома сейчас, а сейчас я всё-таки тут, здесь, в этом месте, и я… должен был предупредить, что я устал, что я так больше не могу, а не бежать тихо и молча, никому не сказав. Наверняка там все волнуются, жив ли я, ищут. Я знаю, что ищут не из-за беспокойства, а потому что опозорил семью, но, может, я на это очень надеялся, когда уходил. Я же и так почти ничего не значил, раз так, то и позор этот забудется быстро, это же не жена Императора бежала, не военный генерал, а просто… я. Может, меня уже и не ищут, я же не знаю, зачем ты пришёл, что тебе от меня нужно, от моего страха. Я до сих пор не дома, я всё ещё жив. Я жить хотел, когда уходил. Я, правда, не знал, как, и сейчас пока не знаю, но я пока учусь, мне в целом даже нравится, но потом. Если у меня есть это «потом», я хотел бы…       Шум кофемолки прекратился, Тех-чи обернулся. На столе стояла мисочка с кофейным порошком, юноша благодарно кивнул и забрал миску, высыпал её содержимое в подкипающую воду в турке. Слева что-то звонко зашумело, будто по стеклу стукнули. Не глядя, Тех-чи протянул руку и нащупал на тумбочке возле плиты полную бутылку молока. — Я не хотел доставлять проблем своей семье, понимаешь? Но мне было так страшно, так нельзя было жить, хотя, может, только мне, и только я не могу справиться с этим, а все остальные могут. Мне всегда так казалось, что во мне слабости слишком много, я не справляюсь с тем, с чем справляются все вокруг. Силёнок не хватает всё вокруг меня переварить, всё вот это жестокое. Но это для меня жестокое, для остальных и нормально вроде бы, иначе войны бы не было. Если она идёт столько лет, я родился, когда она уже шла, значит, так должно быть, это нормально, но мне всё ещё так не кажется. Мне говорила моя, — он крупно вздрогнул, — мама. Что я… как она тогда сказала? Кажется… «восторженный». Тогда снег у нас выпал, первый раз, у нас дома обычно тепло, а в ту зиму снег, и я маленький был, глупый, не много что поменялось, но всё же. Очень впечатлительный я, это не очень ценное качество, особенно на войне. Как и страх.       Тех-чи говорил, склонившись над кипящим кофе в турке, кинув один раз через плечо назад конфету с тумбочки, та никуда, судя по звуку, не упала. Когда кофе наконец сварился, две чашки уже оказались рядом друг с другом на столе, наполовину наполненные молоком. Тех-чи налил в них кофе и сел на стул. Одну оставил себе, другую пододвинул к другому концу стола, где никого не было. — Надеюсь, получилось неплохо, — он глубоко кивнул, как его научили при императорском дворе делать перед каждым приёмом пищи, на секунду прикрыл глаза. Часть кофе с молоком из чашки напротив исчезла. Хотел ли он задобрить этим напитком незваного, но полезного и всё же гостя, он сам не знал, но всё не могло так просто закончиться тут.       Он сделал так много, чтобы оказаться здесь и сейчас, в конце концов он даже покрасил волосы, чтобы его было хоть немного, но сложнее найти. Он не вернётся домой, даже если этот лёгкий жест не докажет духу перед ним, что он достоин. Остаться в этом городе, с этими людьми, среди этих улиц и учебной литературы, среди экзаменов и бессонных ночей в уголке кровати под трепещущее пламя свечи и тени из-за окна, которые так пугали в детстве, а сейчас. Просто тени. Больше не страшно.       Кто-то напротив смотрел в его глаза, и впервые в жизни ему казалось, что его обвели вокруг пальца, как никто и никогда не должен был. Ни единому слову он не мог поверить, ни единому рассуждению: о страхе, о слабости, о неспособности выдержать. Выдержать ту тяжесть, которая до сих пор лежала на этих хрупких мальчишеских плечах, но он сидел так ровно, так бесстрашно смотрел в пустоту. Так долго и несколько раз бежал, оставив всё, взяв с собой только себя, не испугавшись последствий, позора, возвращения назад. Он был готов, если так будет надо. И сейчас он сидел здесь. Никуда не убегал.       Тех-чи моргнул, и чашка на другом конце стола окончательно опустела. Впервые за день юноша почувствовал, что он выдыхает. Сверлящий его взгляд из комнаты исчез. Ушёл подумать. Один.

Ты не страх. Ты — Любовь.

      Тех-чи ворочался всю ночь и так и не уснул. Одеяло не грело, от окон шёл незнакомый огненному магу холод дождя. Дождь у него дома шёл часто, порой неделями подряд, заливая поля на краю их янтаря, и, если взрослых это печалило, то детям ручьи по холмистым улицам и лужи были только в радость, особенно ближе к лету. Но на их улице обычно было тихо, потому что из детей там жили только он, его сестра и брат, а сестре хватало игры с куклами, брату с ножечками и в целом с любыми острыми предметами, а самого Тех-чи гулять не отпускали, но он и сам не ходил. Знал, что будет, если одежда испачкается или ещё хуже порвётся. А так хотелось провести время с другими детьми, даже в дождь, да вообще когда угодно. Но приходилось сидеть с сестрой и изображать одну из её кукол, потому что иначе придётся выступать для брата живой мишенью, а этого хотелось сильно меньше.       Со временем это чувство одиночества никуда не исчезло, но с ним пришлось просто смириться. И, когда в Академии перед ним встал неравнодушный человек, защитивший его от нападок озлобленной и глубоко оскорблённой и, потому, разумеется, ещё глубоко несчастной девушки, решившей, что в Столице должны остаться только её коренные жители, Тех-чи даже сам не заметил, как протянул для знакомства руку, хотя до этого момента был абсолютно уверен в том, что сюда он убежал учиться, а любое общение учёбе мешает, но он опять проиграл самому себе, своей доброте и желанию наконец-то хоть с кем-то впервые в жизни подружиться. О большем и мечтать было нельзя: человек, с которым можно поговорить, найти что-то общее, вместе посмеяться, понервничать, может, даже проболтаться о том, о чём не стоило, но таков первый опыт, и даже несмотря на все свои вероятные ошибки, он смог наладить отношения не только с Дафси, но и с Инри, пускай с женщинами ему общаться было сложнее, да и Инри была резкой, порой пугающей, но всё же. «Ого, у тебя есть друзья», — иногда всплывало в голове и заставляло улыбнуться.       Но сейчас на этой огромной кровати он был один, и здесь друзья не могли ему помочь. Но любви… кажется, он никогда не видел любви в своей пускай и недолгой, но всё же жизни. Почему родители жили друг с другом, он не понимал ни в детстве, ни до сих пор, и это казалось ему странным, впрочем, только ему одному. Сестра была красива, молодые люди провожали её взглядами по улицам, но всех своих поклонников она мигом оставила, как только её приметил сам Император, но до свадьбы они даже не обмолвились ни словом, а сама сестра (он случайно подслушал) порывалась отказаться в ночь перед браком, но своей сильной властной рукой мать её остановила, потому что это позор, а в случае позора, наложенного на императорскую семью, ещё и последующая за этим смерть для всех, кто хоть как-то был с этим связан. А брат был влюблён в войну, и этого Тех-чи тоже понять не мог. Так что любовь в жизни ему как-то и не попадалась на глаза, только в книгах, но такие у него дома не читали, и он видел их мельком в школьной библиотеке, не более того. А эта пустая кровать… было бы хорошо, если бы кто-то значимый был на ней тоже. Даже если и не заметен глазу.       Утром, опять же один, Тех-чи направился на учёбу, где его, снова одного, отослали на тренировку. И его в целом радовало, что ему наконец-то разрешили пользоваться пистолетом, но печалила эта оторванность от остальной группы, пускай они пересекались на лекциях и на общих физических занятиях, и их группу даже снова взяла к себе госпожа Гриис, впрочем, это радовало только тех, кто уже был у неё до этого, а остальным пришлось мириться с издевательствами и высокомерным взглядом.       В этот раз Тех-чи стоял на крыше, и его задачей было хотя бы попробовать стрелять с высоты на неудобные расстояния в сотню и более метров между башен и лепнины Академии. Только бы не промахнуться. На удивление, прицелиться в нужном направлении и даже попасть, минуя все препятствия, получилось с первого раза, поэтому, спустя несколько минут наблюдений за подопечным, преподаватель решил, что его работа здесь окончена, и он может отлучиться, хотя, скорее, спрятаться от промозглого ветра где-нибудь внутри помещения.       Тех-чи, выстрелив ещё несколько раз во всё ту же цель, перевёл пистолет на следующую, подальше, но с первого раза не попал, пуля полетела мимо. Тогда юноша подошёл ближе к краю, проверил, насколько устойчиво он стоит, и выстрелил ещё раз. Снова мимо. Тех-чи нахмурился и прикрыл на секунду глаза: бессонная ночь начинала сказываться головной болью, так ещё и это чувство чужого взгляда исчезло вчера и так пока больше и не появилось. Не понравился кофе? Он что-то сделал не так? Казалось бы, надо радоваться, но в душе теперь бурлили сомнения, тянущие в разные стороны и заставляющие переключать на них всё внимание, лишь бы они не закрутились в очередной комок страха.       Он всё-таки попал, мишень легла под силой пули и тут же снова встала для нового выстрела. Это немного порадовало, Тех-чи расслабленно выдохнул и снова наставил свой пистолет на свою цель, но спину так знакомо прожгло, что нельзя было сделать ничего, кроме как обернуться: судорожно, спотыкаясь о собственную ногу и… падая со скользкой от ночного дождя крыши. Палец продавил курок, пуля улетела в небеса, а он сам полетел вниз, и это, по его скромному мнению, наверное, было ему справедливой ценой за неосторожность. В детстве расплата была похожей, пускай всё же не смертельной, но и он вырос, так что и наказания должны становиться жёстче.       Падение завершилось раньше, чем Тех-чи себе представлял, и почему-то болью не в области спины, а в области плеч, когда его рубашку схватили спереди и натянули на себя, а ткань врезалась в местах швов в кожу. Боясь вдохнуть, юноша смотрел на то, как что-то несуществующее и неподвластное глазу, но вполне ощутимое, держит его на грани между крышей и трёхэтажной пустотой внизу, в которой очень не хотелось оказаться. Он был практически уверен, что сейчас смотрит кому-то в самые глаза.       Аккуратным движением его оттащили от края и опустили на центр крыши, Тех-чи не устоял на трясущихся ногах, те подкосились, и он осел на сырую поверхность, пытаясь хотя бы уловить движение по мокрым следам, чтобы поймать, чтобы не дать уйти, чтобы спросить, пускай он сам пока не знал, что именно…       Сначала из ничего появилась протянутая к нему бледная тонкая рука с яркими венами, после неё акварельными пятнами возникли глаза, почти жёлтые, впалые, сверлившие его спину столько времени, смотрящие теперь прямо в душу. Тех-чи моргнул, и перед ним встал молодой человек среднего роста, острых черт лица и тонких губ, которые, казалось, обычно должны быть изогнуты в подобие усмешки, но не сейчас. Только не сейчас. — Меня зовут Виври.       Тех-чи почему-то казалось, что этот человек не должен уметь говорить, но вот он представился, и от этого странного голоса по спине побежали мурашки. Рука, всё ещё протянутая к юноше, внезапно дрогнула, наверное, из-за промозглого ветра, но Тех-чи сразу вцепился в неё, как в самое дорогое, что у него осталось, а осталось не так много. И ни одного вопроса в голове не оказалось, а уж тем более ни одного не добралось до языка, даже самого простого: «кто ты?». Узнает как-нибудь потом, когда убедится, что этот молодой человек, вдруг поцеловавший тыльную сторону его ладони, никуда больше не исчезнет. — А меня… — Я знаю.

***

— А с какого перепугу я на третьем месте? — Инри тыкнула пальцем в рейтинг учащихся, обновившийся ранним утром до начала занятий, и нахмурилась. — Я вчера была на втором, кто здесь такой смелый?       Девушка зыркнула на стоящего рядом с ней Дафси, но потом поняла, что это явно ей не соперник, болтающийся где-то после пятидесятого места, и внимательно вчиталась в имя на первой строчке. — Не знаю такого, первый раз слышу, — это Инри ещё больше расстроило, но время подходило к началу лекции, а список почему-то всё ещё показывал её третьей, поэтому пришлось плюнуть на это и пойти в аудиторию, где на их три места уже давно никто не претендовал, потому что Инри решила, что лучше не медлить и сразу показать всем ещё с ней незнакомым, что она кусается, дерётся, бьётся током и вообще гвозди на бите у неё острые, поэтому последний ряд принадлежит ей, и возмущаться этому никто не должен.       Прозвенел ненавистный звонок, и спустя несколько секунд после него в аудиторию, задыхаясь, забежал Тех-чи, пытавшийся не выплюнуть из груди сердце, пока он добирался до скамьи рядом со своими друзьями из-за внезапной утренней пробежки. И ведь даже не разбудил… — Я… — он хотел сказать что-то вроде «проспал» или «очень извиняюсь», но Инри лишь похлопала его по плечу, поняв, что сейчас выяснять причину чревато вызовом местной скорой.       Раз, два, три, четыре… двадцать. Наконец-то действительно все студенты на месте. Но преподавателя это почему-то смутило. Он осмотрел слишком, по его мнению, наполненную аудиторию и пошёл отмечать по списку, отметил всех, но всё ещё смотрел куда-то в угол на первый ряд. — Молодой человек, вы точно из этой группы? — с лёгкой усмешкой уточнил он, но в ответ, видимо, получил такой взгляд, что улыбка с его губ сошла. — Четырнадцатый, спасибо, что пропустили. Виври най Кантари, — ехидно послышалось из угла, на который теперь смотрели все. Инри привстала и перегнулась через парту, чтобы лучше разглядеть. Преподаватель ещё раз пробежался взглядом по списку и будто наконец заметил то, что так отчаянно пропускал до этого. — А… Извините, должно быть… Да-да, я вас помню, конечно, — и он всё же начал лекцию. — Да кто это, блять, такой? — Инри опустилась обратно на скамью и недовольно забурчала, но ответить ей на этот вопрос не мог никто. Даже Тех-чи.       Он не знал, как можно быть первым в списках, пропустив всё обучение после экзамена. Он не знал, как можно водить за нос преподавателей, чтобы им казалось, что все студенты на месте. Он не знал, почему ему так искренне плевать на эти вопросы, если они должны волновать из всех здесь присутствующих его в первую очередь. Его намного больше будоражили воспоминания о вчерашнем вечере, где он шёл домой под чужим чёрным зонтом и слушал чужие слова, кажется, объясняющие ему всё, что произошло ранее, но он не смог бы сейчас воспроизвести ни единого. Он помнил только как его держали за руку, как в квартире ему стали наконец-то смотреть в глаза, а не в спину, как он заварил две чашки китайского чая, забыв про кофе, как про страшный сон, и как он споткнулся о невысокий порожек между кухней и коридором. Тех-чи помнил, как его подхватили почти у самой земли, как притянули к себе, как рукой провели по щеке, впервые в его жизни поцеловали… как он заснул на кровати не один, впрочем, как и несколько раз до этого, но в этот раз его держали за руку и смотрели явно, без прошлых пряток. Он не помнил, но он и не мог, потому что уснул. Как его лицо всю ночь рассматривали в лунном свете. Не похож… ладно, сейчас это неважно.