Awakening

***

Аллен находился в ступоре. Тики Микк убил Сумана Дарка, оторвал самому Уолкеру руку, а потом еще и заявил, что так будет лучше. И — поцеловал его. Дважды. И что вообще значил этот жест с объятиями и лобызаниями его макушки? Аллен потерялся в собственных ощущениях в который раз за день и снова с силой потер лицо единственной оставшейся рукой, чтобы хоть как-то прийти в себя. Все произошедшее в бамбуковой роще не желало выходить из головы и требовало, требовало тщательного обдумывания. Его нашла Фоу — девушка-дух, хранительница Азиатского подразделения Черного Ордена. Она была одной из тех, кто искал пропавших без вести бойцов и тела погибших, и наткнулась на него совершенно случайно, по ее же словам. Просто увидела сгусток странного зеленоватого тумана и решила проверить, в чем дело. А дело было в Аллене, которого его не разрушенная, как оказалось, а всего лишь расщепленная на частицы Чистая сила окутала собой словно щитом. Фоу пришлось добираться до убежища по сути на ощупь, потому что в тумане почти ничего не было видно, и нести Уолкера на себе. Однорукого, бессознательного и беспомощного. Аллен содрогнулся от отвращения к себе, только еще раз это представив, и со звуком скрипнул зубами. Тики Микк должен был за это ответить, черт побери. Да лучше бы он убил его, вырвал ему сердце или нашпиговал своими бабочками, в конце концов, чем оставил так — беззащитным и униженным. …и нет, он пытался вернуть себе Чистую силу совершенно не ради того, чтобы встретиться с Ноем на равных и спросить о том, зачем тот поцеловал его. Хотя кого он пытался обмануть? Ни Фоу, ни Бак Чану, ни даже Комуи, который связался с ним сразу после того, как Аллен пришел в себя, юноша ничего не сказал. Он совершенно не горел желанием претерпеть сотню бесполезных и ненужных проверок, и это было первое, о чем он подумал. Тики Микк ничего с ним не сделал — он даже не уничтожил его оружие, и теперь Аллен не знал, хотел ли Ной сломать его вообще. Более того, он и правда не причинил ему никакого физического вреда после того, как оставил беспомощным. И это было… странно. Аллен глубоко вдохнул, поднялся на ноги после короткой передышки, снова наполненной этими чертовыми мыслями о чертовом Ное, с которым просто необходимо было теперь поквитаться, и вскинул голову. Его Чистая сила клубилась зеленоватым холодным туманом под потолком. — Чистая сила, активация! — приказал он, вскидывая лишенное конечности предплечье и стискивая зубы. Каждая попытка воссоединения отдавалась острой болью во всем теле, но не терпеть было нельзя. Аллену было плевать на бога и черта, на стороны войны и прочую чепуху. Он хотел освобождать акума — а теперь у него появились к одному из Ноев и личные счеты. Не сказать, что у него не было счетов к Графу, который сделал из его приемного отца монстра, но это было другое. Этот мост он пересечет в свой час. Туман под потолком заклубился, сгустился, собрался в единое целое, потянулся к его телу — и снова уже вполне ожидаемо распался на части. Но Аллен снова позвал. И снова, и снова, и снова. Он приходил сюда каждый день и каждый день пытался сделать хоть что-нибудь. И его ужасно бесило то, что его собственное оружие не хочет ему подчиняться. Участи Падшего он не боялся, потому что терять ему давно было нечего, но и сдаваться просто так не видел резона. Потому — пытался, пытался и пытался. Раз за разом, раз за разом. Но это было только в начале дня. Позже к нему присоединялась Фоу, и они пробовали активировать субстанцию вместе, ставя Аллена в положение постоянной смертельной опасности. Хранительница Азиатского подразделения Черного Ордена безостановочно нападала на Уолкера, беспощадно его избивая и заставляя вновь и вновь активировать Чистую силу, но субстанции как будто нужно было что-то большее. Она как будто знала и видела каждую уловку своего незадачливого хозяина, умудрившегося так просто лишиться и ее, и своего билета в мир скрытой войны, которой жил со смерти Маны сколько себя помнил. Аллен содрогнулся от боли во всем теле — и снова вскинул руку, заранее готовясь к поражению, но где-то глубоко внутри все же надеясь, что в этот раз… ну уж в этот раз!.. — Чистая сила, активация! За его спиной раздался оглушительный грохот, как будто рухнула стена. Истерически взвыла сигнализация. — Внимание всем присутствующим! На территорию подразделения пытается прорваться акума! Внимание всем присутствующим! Аллен дернулся, рванулся обернуться и броситься к дверям, чтобы хоть как-то помочь защитникам… и остановился. Так вот же она, ситуация смертельной опасности. Его шанс.

***

После того, как акума прошила его своей нитью, едва не убив, Аллен казался себе каким-то другим. Каким-то… легким, может быть, обновленным даже. Белый плащ с меховым подбоем грел, придавая уверенности, и если не знать — можно было не догадаться, что он тоже является частью нового оружия, которое ему даровала Чистая сила. Разумеется, все было не так уж гладко. Внезапно открывшееся в сражении как ударом по голове умение пользоваться Ковчегом вкупе с общим отношением Семьи Ноя к нему пошатнуло мнение Аллена о происходящем и весьма значительно. Он смотрел на окружающих с подозрением, проверял каждое их слово и продумывал каждый свой шаг. Словом, вел себя как настоящий экзорцист — такой, каким тот должен быть по мнению Лави. Вот только экзорцистом больше он уже явно не был. Или был — но не в традиционном смысле этого слова. Потому что разве Нои отпускают экзорцистов? Разве они лезут к ним целоваться? Разве они ведут с ними дружеские беседы? Разве они делятся с ними важными сведеньями? И потом — разве экзорцист может управлять Ковчегом, оружием Ноев, едва ли не их твердыней? А Аллен — мог. И именно об этом напомнил ему акума по приказу мастера Тики Микка. Того самого Тики Микка, который всегда относился к нему так нетипично для Ноя. Аллен тряхнул головой. Он шел по лабиринтам Белого города, не зная, куда повернуть и куда направиться, и журчание голоса смотрителя в серьге-передатчике настраивало на задумчивый лад. Рано или поздно он должен был разобраться в происходящем, так почему бы не попробовать прямо сейчас? Сейчас, когда Коронованный Клоун оберегает его и не даст противнику напасть на хозяина со спины. Кем Аллен был? Сирота, сбежавший из приюта в возрасте шести лет и прибившийся к бродячему цирку. Там он встретил Ману, и тот стал ему отцом, а потом… Потом были акума, Граф и знакомство с Кроссом. Все это Аллен помнил кристально ясно, но отчего-то ему казалось, что он все равно упускает что-то. Или — кого-то?.. Сбоку что-то мелькнуло, отразившись на долю секунды в оконном стекле мутным серым силуэтом, и Аллен остановился, настороженно оглядываясь. Поблизости — никого, даже ветер не шелестел, просто потому что его тут не было, он был как будто не предусмотрен. Хотя солнце сияло и весьма ярко. Помедлив, юноша все же двинулся дальше, медленно, но верно приближаясь к центральной части диковинного города, похожего на одну из префектур Эдо, только опустевшую и обезлюдевшую. По мере его движения (он шел словно бы по спирали) впереди стал появляться и постепенно нарастать шум. Как будто какое-то сражение. Снова что-то мелькнуло в отражении — на этот раз справа, — но у Аллена больше не было времени отвлекаться на такие глупости. Он приближался и приближался к зоне шума, и ему вдруг показалось, что он бывал здесь раньше. Он побежал — и словно в ответ на это в памяти замелькало что-то, и на обратной стороне век как будто отпечатался… момент.

Солнце палит нещадно и как будто выедает глаза лучами. Под спиной ощущается жесткая спинка старой скамейки, и выдающийся гвоздь больно упирается между лопаток, но даже двигаться с места в такой зной невозможно лень.

Неподалеку сцепились на земле все в пыли два мальчишки-подростка, черноволосые и кареглазые. Один — просто вихрастый, а второй — еще к тому же и кучерявый. Молотят друг друга с такими злостью и ожесточением, как будто не подростки, а два бульдога, которые не поделили кость.

Рядом — худосочный болезненного вида юноша. Желто-коричневые глаза, черные длинные чуть вьющиеся волосы, зацепленные лентой в хвост. Качает головой и недовольно цокает языком.

— Я не сказал бы, что одобряю твои поступки.

Губы шевелятся как будто не Аллену принадлежат.

— О чем ты? — и интонация такая… как будто все совершенно ясно, и нет нужды это обсуждать.

Аллен пытается дернуться — и не может, потому как его телом в этот момент владеет кто-то другой. Он сам, но только иной совсем. Прошлый он?..

Юноша напротив него улыбается с ласковой укоризной.

— Я понимаю, что ты совсем заскучал, сынок, но стравливать этих двоих не стоило… — Аллен теряется, уходит куда-то в прострацию, замирает — а юноша напротив (который ну никак не может быть его отцом, если он, конечно, не Ной) продолжает говорить что-то. Его губы шевелятся, но Уолкер лишь тупо смотрит на них не в силах что-либо предпринять. И улавливает только самый конец сказанного: — …твой выбор должен быть очевиден.

Его-не-его губы изгибаются в уверенной улыбке.

— А он и очевиден.

Аллен остановился, замер на месте, введенный в ужасный ступор, и до крови прикусил изнутри щеку. Какой выбор очевиден и очевиден он в чем, черт возьми? Что это было? Это был он и… кто? Кто еще?.. Вихрастый мальчишка и юноша напротив были просто одно лицо, и… и… и… В стекле снова мелькнула тень. Аллен резко развернулся, вглядываясь в прозрачность оконной рамы, за которой располагалась уставленная белоснежной мебелью комната, и заметил это — отсвет на самом краю, вихрастый силуэт без лица. Голова взорвалась болью, разум вспыхнул огненным цветком, заставив схватиться за волосы и зашипеть.

Белые простыни мнутся под стискивающими их пальцами, черные вихры рассыпались по подушкам. Комнату наполняет молящий стон и сорванный шепот на грани беззвучного крика.

— Я люблю тебя, Аллен… — вихрастый мальчишка под ним смотрит жёлто-коричневыми глазами и исходит на скулеж. — Я так люблю тебя, господи боже… еще, прошу… пожалуйста…

Разум затапливает волной бешеной эйфории, дыхание спирает, слабеет тело. Губы шевелятся едва слышно, устало, словно бы через силу. И — выдают:

— Н-н-еа…

Аллен стоял минуту или около того. Стоял и смотрел на тень в стекле, которая мотала вихрастой головой и размахивала нитями рук. У ее, по всей видимости, было имя? Уолкер нахмурился, всмотрелся в едва очерченные вихры — как будто на полустертом карандашном наброске — и, не веря тому, что произносит что-то такое вслух, едва слышно спросил: — Н-н-еа?.. Тень кивнула. Динамик в серьге зашипел, обрывая только зарождающийся разговор. — Аллен, прием, ты слышишь? Аллен облизнул пересохшие губы и подумал, что не отказался бы выпить Байкал — такая пустыня разверзлась только что у него во рту. — Д-да, — чуть дрогнувшим голосом отозвался он. — Конечно. Впереди какой-то шум, я иду на звук.

***

Кто такой Неа? Аллен наморщил лоб, снова думая о своем, хотя перед ним стоял сам Тысячелетний Граф и частил его августовским клоуном. С того момента, как юноша оказался на разрушающемся Ковчеге после этой истории в бамбуковой роще, все шло не так. Ему и до этого иногда снились какие-то сны, его и до этого кто-то звал, а кто — непонятно. А здесь еще и эта тень в стекле по имени Неа, и этот Граф, и юноша из видения, назвавший его своим сыном. Да разве мог Аллен быть сыном — ему? Такому легкому, тонкому, ласковому, как будто совсем еще мальчику. Они элементарно не подходили хотя бы по возрасту — потому что там, в видении, Аллен ощущал себя больше, старше, значительнее. Это скорее он был отцом, а не наоборот. …и откуда только взялись эти чертовы видения! Граф был словно бы не в себе. Он и на могиле Маны был довольно неадекватен — все смеялся и сверкал глазами, зубастое страшилище, непохожее на человека, да стучал по промерзлой земле тростью. Только позже Аллен узнал, что тогда Глава Семьи Ноя появился в поле зрения людей в первый раз после перерыва в несколько десятилетий. Но сейчас… сейчас безобразный старик был словно горячечный, лихорадочный. Велел Роад запрятать в вакуум всех экзорцистов, кроме самого Аллена, и, только оставив Уолкера без поддержки, бросился с ним сражаться. Они долго скакали по обломкам и валунам, оставшимся после незаконченной перезагрузки Ковчега в другое место, но так не смогли задеть друг друга ни разу. И, что странно, Граф даже не подумал достать свой меч, хотя его зонтик был при нем постоянно — розовел плотной тканью из глубокого кармана гигантского белого пальто. Так и вышло, что Аллен просто обменивался с ним ударами едва ли не в рукопашную, как будто играя в догонялки. И все это время… Граф не сводил с него глаз. Впрочем, как и Тики с Роад, стоящие в стороне вместо того, чтобы вмешаться и помочь своему господину. Тики так вообще не моргал как будто — впитывал каждый самый мимолетный жест, каждое самое незначительное слово, словно хотел слить их воедино и придать им какой-то… какой-то особый смысл? Аллен не знал, если честно, но все равно что-то в выражении лица мужчины казалось ему знакомым. Мог ли он видеть его где-то раньше — и выражение, и апостола? Не в смысле до Ковчега, они ведь не раз встречались, а именно… когда-то очень давно. Было у юноши какое-то ощущение дежавю, на которое он, кляня себя последними словами, все равно отвлекался во время сражения. Граф затормозил неожиданно. Уолкер едва не впечатался носом в его пузо, но вовремя сдержался на месте и только подумал, что вблизи глава Семьи какой-то… ненастоящий. Словно из папье-маше сделан, и кто-то дергает его за ниточки, даже физиономия у него была неподвижная — так и застыла на ней эта оскаленная до самых десен улыбка, похожая на голодный оскал спятившего шута. Граф смотрел и смотрел на него, недвижный и невозможно жуткий, нависал над ним, лишая воли, и все это казалось таким… таким… Так нависают взрослые над маленькими детьми, когда те перед ними чем-то вдруг провинились. Аллен знал это чувство, потому что когда-то у него был Мана, который, хоть и никогда не умел на него злиться, всегда смотрел укоризненно и устало качал головой после очередной проказы Рэда. И сейчас Тысячелетний Граф, также нависший над ним и всматривающийся в его лицо своими неподвижными за стеклами пенсне глазами вновь воскрешал в юноше это иррациональное, никак не относящееся к ситуации чувство вины. И Нои — там, за его спиной — тоже замерли как будто в каком-то благостном оцепенении, почти испуганные (он чувствовал это кожей), почти полные какой-то неясной надежды. Вот только… на что? Аллен стиснул зубы, с усилием отводя глаза от гротескного, похожего на маску лица Графа, и обернулся. Апостолы Семьи смотрели на своего господина и впрямь со смесью опасения, горечи и надежды, отчего создавалось впечатление, будто юноша как-то связан с его состоянием. Это породило в нем приступ злости. Он накрыл его как цунами, заполонил его рассудок и вырвался из груди хриплым ругательством на языке, которого сам Аллен никогда не знал. Роад на это его действие тут же оживилась и хлопнула в ладоши, засияв как начищенная монета. — Посмотри, это греческий! Держу пари, Аллен Уолкер никогда не говорил на греческом! — зачастила она, повернувшись к напряженно замершему Тики. — А вот Аллен Кэмпбелл… — Замолчи, — Микк шикнул на нее как на надоедливую собачонку и, не отрывая глаз от Аллена и от своего Графа, произнес: — Господин Граф, вы собираетесь… заканчивать? Осталось всего девяносто три минуты до окончания перегрузки Ковчега. Глава Семьи повернул голову к апостолу, устремляя на него неподвижный взгляд, и вдруг махнул рукой. — Закончи с ним сам, Тики. А с этими… — Аллен с ужасом проследил за тем, как он указал рукой на большой черный куб, в котором и находились все ухнувшие сюда из Японии экзорцисты, — делайте что хотите. С этим Граф отвернулся от Уолкера и от своих апостолов и, больше ни на кого не глядя (только что-то забормотал себе под нос), открыл врата, уходя прочь. Как только портал за ним схлопнулся, Роад взвизгнула на высокой ноте и подпрыгнула без преувеличения до потолка, заставив Микка закатить глаза, а Аллена — нахмуриться сильнее прежнего и сделать шаг назад. Что-то внутри у него бунтовало и протестовало; да что там, все его существо буквально выворачивало наизнанку от страха и отвращения, и это были настолько внезапные и несвойственные ему чувства (словно в нем поселился кто-то чужой), что Аллен испугался еще сильнее. — Я отпущу твоих друзей, Алленчик, — проникновенно начала Роад, кажется, заметив его состояние и тут же перестав скакать. — Но взамен… — она обернулась к Тики каким-то лихорадочным, рваным движением, словно хотела согласовать с ним цену; тот кивнул. — Взамен ты поговоришь с нами. Здесь. У нас будет полтора часа, и мы… постараемся рассказать тебе кое-что. Это очень важно, — здесь девчонка закусила губу, пристально всматриваясь в его глаза… и у Аллена перед глазами снова полыхнуло образом. На этот раз — каким-то совсем смазанным и неясным, там ничего и понять было нельзя, а потому юноша без малейшего сожаления сморгнул видение и, поколебавшись, коротко кивнул. — Допустим, — он постарался, чтобы голос не выдал его внутренней дрожи, и приказал: — Но сначала ты отправишь ребят обратно в Эдо. Мечта часто-часто закивала и поспешно взмахнула рукой. Куб тут же исчез, и только юноша хотел рвануться за ним, вперед, как она бросилась к нему наперерез и практически впечаталась ему носом в грудь. — Пожалуйста, Аллен, — ее голос прошил его от макушки до пят той бешеной мольбой, которая в нем крылась, и Уолкер застыл. — Давай поговорим. Клянусь, как только ты вернешься в Эдо, сразу же с ними встретишься. Мы просто… просто хотим рассказать тебе кое-что. Это важно. Честно говоря, ему совсем не хотелось оставаться с ними сейчас. Не потому что в нем всколыхнулось какое-то странное (снова несвойственно ему) отвращение, нет. И не потому что ему было страшно. Просто… здесь Аллену казалось, что он на своем месте, а он ни капли не верил этому ощущению, и видения, внезапно ставшие такими частыми (а ведь раньше он принимал их просто за сны) именно здесь, в Ковчеге, они… В общем, он просто не хотел, чтобы все это продолжалось, хотя на каком-то глубинном уровне понимал, что побег ему не поможет. — Аллен, — голос Тики раздался внезапно — до этого мужчина больше молчал и просто наблюдал, да так, словно насмотреться не мог. — Это и правда важно, — в этом голосе не было ни капли привычной насмешки или хотя бы просто намека на легкую улыбку, обычно так свойственную Третьему апостолу. Мужчина присел на один из множества валунов. — Мы не собираемся нападать или что-то в этом роде, — заметил Микк. — Один разговор — это по-моему весьма небольшая цена за жизни твоих друзей. Что ж, раз вопрос стоял так… Аллен присел напротив, кутаясь в так недавно появившийся, но ставший уже таким привычным плащ, и нахохлился. Вокруг было тихо, и это почти напоминало тишину склепа или заброшенной церкви. Впрочем, учитывая обстановку, такие ситуации были неудивительны. — Ладно, — он через силу заставил себя кивнуть, — говорите. Роад тут же разулыбалась и как бабочка вспорхнула рядом с ним, преданно заглядывая в глаза и мягко поглаживая по белому меху никак не сопротивляющегося плаща. Кажется, они и правда?.. — Спасибо, — девочка послала ему теплую улыбку и снова обернулась к доставшему сигареты Микку — как будто для ободрения. Тот рассеянно кивнул, будто давал ей добро на то, чтобы говорить дальше, и Мечта тут же растерянно затеребила кружева на своей юбке. — На самом деле… понимаешь, — она вздохнула. — Это весьма сложно. Третий апостол чиркнул спичками и, заведя глаза, пренебрежительно фыркнул. — Да все там просто, — он глубоко затянулся и выпустил изо рта сизый клуб дыма. — Значит так, Малыш, я начну сначала. Это было… — он нахмурился, как будто вспоминая или что-то подсчитывая в уме, — раз, два… тебе шестнадцать… плюс двадцать лет и плюс еще… В общем, это было семьдесят лет назад, — Роад тут же поспешно закивала, соглашаясь с ним, и зачем-то еще теснее прильнула к Аллену, не давая ему и шелохнуться. — Это не совсем начало, как ты понимаешь, ведь Семья Ноя существует гораздо дольше, но отсюда начинается заварушка, которая напрямую касается тебя, — Третий апостол указал на юношу своей сигаретой и тут же снова ею затянулся. — Видишь ли, в то время нашего Графа звали Адам. Адам Кэмпбелл, если точнее. Он полюбил женщину по имени Катерина, простую женщину, и женился на ней. Катерина знала, кто он, и на что она идет, как знала и чем он занимается и зачем. И все равно очень его любила. Жили они счастливо в уютном особнячке вблизи города и не тужили, — это было произнесено с такой грустной иронией, что не поверить было как минимум сложновато. Роад хмыкнула, отчего-то вдруг совсем по-девчоночьи шмыгая носом, и кивнула. — Все так. Место было очень живописное. И очень… — она улыбнулась, — подходящее для воспитания детей. А детей они оба очень хотели, поэтому у них через какое-то время появился сын. Он с самого детства знал о том, кто его отец, и очень хотел войти в его семью. Понимаешь? — здесь девочка заглянула к безмолвно слушающему Аллену в глаза. — То есть… стать частью Семьи. Стать апостолом. Аллен согласно кивнул, все еще не понимая, причем здесь он, и повел затекшими под тяжестью плаща плечами. Все же в пассивном состоянии с активированной Чистой силой было довольно тяжело. — Отлично, — однако произнес он, — но причем здесь я? Тики докурил, затушил сигарету и, почему-то не поднимая больше на него глаз, пожал плечами. — Понимаешь, Малыш, его звали Аллен. И он… ты, — тут апостол все-таки вскинул голову и вдруг ткнул в юношу пальцем, и тот тупо уставился ему в грудь, — на пару со своим папашей искал способ передать человеку сущность Ноя. И тебе было семнадцать, когда вы его нашли. …эти двое однозначно несли какой-то бред. Аллен скорее ощутил, чем осознал, что его лицо вытянулось, и резко встал. Роад, прижавшаяся к нему сбоку, охнув, едва не скатилась с камня на выщербленный разрушениями и битвами пол, и поспешно вскочила. — Бред! — резко выдал юноша, взмахивая рукой. — Вы себя сами слышите?! Это что, способ меня нейтрализовать, пока подоспевают остальные ваши? Боитесь не справиться, да?! — Аллен, послушай! — Роад всплеснула ладошками, какая-то удивительно трогательная в этих своих кружевах, и внезапно знакомая до последнего встопорщенного волоска. — Это не ложь и не ловушка! — Ты говоришь мне, — однако не успокаивался Уолкер, — что я в родстве с этим вашем Графом, так?! Ты в своем уме?! — злость снова всколыхнулась в нем, поднялась желчью по пищеводу, грозя вылететь изо рта новым потоком ругани или и того хуже — ключом к активации меча. — Думаешь, я в это поверю?! — У тебя это в голове, — лениво поднявшись на ноги, оборвал его Тики, доставая из пачки еще одну сигарету и загоняя ее в угол рта, так и не зажженную. — Эта сущность, — постучал себя по виску согнутой костяшкой. — И ты это прекрасно знаешь, — он не спрашивал, он утверждал… и Аллен внезапно понял, что это правда. У него в голове действительно кто-то был. Но это была не сущность, это была тень по имени Неа, и кажется, с этим Неа они раньше были любовниками. В какой-то… другой жизни. — Вы нарываетесь, — однако вместо этого заметил он, выпрямляясь во весь рост и кутаясь в плащ, тут же опавший и закрывший его от шеи до самых пят. — Обвинить экзорциста в родстве с Тысячелетним Графом… Ваш клоун сделал из моего отца акума! — Он и есть твой отец, Аллен! — воскликнула Роад отчаянно — так, словно совершенно не притворялась. — Ты ведь не дослушал! Вы создали сложную систему, — она примирительно подняла руки, выставляя их раскрытыми ладонями вперед; но разве можно верить Мечте Ноя? — Надо было разделить сущность на двоих, и для этого Адам… он позволил тебе провести ритуал. Я помогала тебе с этим, — хрупкая ладошка ударила в тонкую грудную клетку, — помогала вам обоим. Для этого мы нашли близнецов и передали им сущность. В одном из них был должен переродиться Граф. Ты подкинул детей своей матери в плаще своего отца. Сказал, так она все поймет. И Катерина, — Роад говорила торопливо, как будто боялась не успеть или еще сильнее разозлить и так огорошенного и не на шутку разъяренного происходящим Аллена, — она назвала близнецов Неа и Мана! Понимаешь? Мана! Тот, который длинноволосый, — внезапно добавила девочка в конце, и юноша дернулся. …она как будто знала, что он что-то видел. Могла ли она знать, и если да, то откуда? Ведь юноша из того видения — тот, который назвал его сыном — был и правда длинноволосый. А второй — который дрался со своим кучерявым недругом — был Неа. Который был, похоже, его любовник. И который умер? Тогда почему недавно Аллен увидел его в зеркале? Вместо того, чтобы схватиться за меч, Уолкер сдавленно зашипел сквозь зубы, матеря происходящее (на английском!), и схватился за голову, потому что та взорвалась болью в висках. Мечта тут же рванулась к нему, замирая только в полушаге, и закусила губу. — Все в порядке, Аллен? — о нет, хотел сказать юноша, все не в порядке, потому что вы зовете меня сыном вашего Графа, а я — гребаный экзорцист, и это по крайней мере звучит неправильно, потому что… …а почему? Под веками снова вспыхнуло. Интересно, отец купил дом именно в этом месте, потому что тоже подумал о том, как здесь хорошо, свободно и тихо? …надо будет потом у него спросить. — О нет, все не в порядке, — Аллен все-таки хрипло рассмеялся, вспоминая то самое пшеничное поле из видения, о котором ему только что сказали, и замотал отяжелевшей в один момент головой. — Ты еще скажи, что Тики и этот, второй, Неа, соперничали за мое внимание! — он все-таки сорвался на полноценный хохот, чувствуя, как от него содрогается в конвульсии все тело, но не имея возможности хоть сколько-нибудь держать себя в руках и не полыхать этой внезапной злобой, вроде бы совершенно логичной, но такой неправильной, что сводило скулы. Третий апостол пожал плечами, жуя фильтр так и не подожженной сигареты. — Ну в общем-то так и было. Это стало последней каплей. Аллен прошипел команду к активации и перехватил правой рукой свой огромный меч.

***

Наверное, он перестарался. Аллен до сих пор думал об этом не переставая, к своему вящему удивлению. Уже столько времени прошло, а он все думал, думал и думал. Его размышления перемежались с приемами пищи, короткими миссиями, на которые он теперь ходил только в сопровождении Линка — Ворона, которого к нему приставили надзирать, — тренировками и… снами. Да, теперь снов было гораздо больше, и тень по имени Неа принимала в них все более ясные очертания. Вот только цель этой тени оставалась для Аллена по-прежнему загадкой. Чего от него хотел этот юноша, почему он приходил к нему каждый раз, когда Уолкер бросал на себя взгляд в зеркало?.. На самом деле, чего бы ни хотел от него этот Неа, Аллен все равно думал о другом человеке. О том, которому нанес тяжелое ранение в пылу неизвестно откуда поднявшейся в нем ярости. Тики Микк пал от его руки там, в Ковчеге, и сейчас юноша даже не знал, остался ли мужчина жив, потому что как только Третий апостол провалился в разлом, он открыл портал и поспешил убраться подальше от места происшествия. Роад, по сухому приказу своего родича исчезнувшая еще в самом начале свалки (которую Микк, в общем-то, сам и спровоцировал), могла вернуться туда в любой момент и… И, честно сказать, Аллен очень надеялся на то, что она вернулась. Потому что к Тики Микку он что-то чувствовал и очень не хотел, чтобы апостол умер, не дав ему в этих чувствах до конца разобраться. К Неа же Аллен не чувствовал ничего, хотя сны с участием юноши продолжали его посещать. Они были красочны, ярки, детальны — и как будто затерты в некоторых местах, словно кто-то подправил что-то или обрезал моменты, прежде чем вложить их обратно в его голову. Наверное, поэтому Уолкер до конца и не верил им, хотя и совсем не верить — не мог. Слишком уж жив и сочен в этих снах был образ пшеничного поля, со всех сторон обступающего массивный особняк с большими квадратными окнами. Того самого поля, которое упоминали в своем бредовом рассказе о тайне его рождения Тики и Роад. Ха, тайна рождения! Семьдесят лет назад? Да это тогда должна быть уже вторая жизнь Аллена! Жизнь, в которой он решил стать экзорцистом. …или он ничего не решал? Образ пшеничного поля в голове у Аллена был почти столь же ярок, сколь и ощущение того торжества, с которым он взрезал тело Тики лезвием своего меча. Это торжество было такое красочное, так затопило его сознание и оказалось таким живым… что юноша сразу понял — он не мог такого испытывать. Его оружие взрезало плоть Ноя, хотя должно было просто выбить из него дух — как бы зол юноша ни был, он не хотел убивать противника, потому что… об этом ему не хотелось думать. Но окровавленный Тики, боль которого Аллен чувствовал через нечеловеческой силы вопль едва ли не физически (не говоря уже о слышимом хрусте раздробленных в порошок костей грудной клетки и порванных тканях), упал в этот чертов провал, и Уолкер просто струсил прыгнуть туда за ним. С тех пор… он больше его и не видел, хотя стычек с Ноями на миссиях было несколько. И каждый апостол Семьи стремился ударить по другим экзорцистам, которые были с Алленом, но никто из них даже не смотрел в сторону юноши. Впрочем, если не знать о Тики, этого можно было и не заметить, но вот Роад… О, Роад — знала, а потому прятала глаза сильнее остальных. И упорно игнорировала его присутствие, ввязываясь в схватки с другими, а ему оставляя лишь разбираться с акума. Паршивая работа для паршивого человека, наверное, она считала именно так. Потому что только самый паршивый человек кидается на тебя драться, когда ты пытаешься всего лишь поговорить с ним, перед этим даже отпустив живыми всех его друзей. Что ж, здесь Аллену было ей нечего противопоставить. Он ведь не мог подойти и сказать ей, что полез в драку, скорее всего, потому что его подстегнул кто-то, кто живет в его голове. И что этого некто, похоже, зовут именно Неа. Да Аллен еще сам во всем этом толком не разобрался, что уж говорить о других людях! Потому что как минимум одна нестыковка в рассказе Ноев была — как Мана мог умереть, если он — Тысячелетний Граф, по их же словам? Или юноша и правда их не дослушал? Хотя уровень бреда в их словах просто зашкаливал, если честно. Да и почему он вообще должен был верить им, если не верил даже тому, что происходило в его собственной голове? — Ты снова о чем-то думаешь, — присевший рядом Лави ткнул ему пальцем между бровей — туда, где имела обыкновение появляться сосредоточенная морщинка, когда Аллен о чем-то размышлял, и прицокнул языком. — И это делает тебя печальным, — он недовольно качнул головой. — Все из-за Линка? Уолкер передернул плечами. Правду говорить не хотелось. Лави не мог слышать, конечно, о чем Нои с ним говорили, но в то же время он был Книжником, и уже одно это делало его опасным малым, пусть они вроде как и дружили. Аллен не был дураком, и так же, как мог опознать чужое воздействие на свой рассудок, мог понять и то, что информация — самое сильное оружие любой войны. Впрочем, эту суть он постигнул уже давно. …с другой стороны Лави мог и поделиться с ним чем-нибудь интересным. Если натолкнуть его на мысль. — Нои говорили со мной, — наконец решившись, произнес он. — Там, в Ковчеге. Когда вы… ну, находились в кубе Роад. Они сказали, что меняют ваши жизни на разговор со мной, и вывалили на меня историю о житье Графа семьдесят лет назад. Что, дескать, у него были жена и сын, и он хотел сделать сына Ноем, а для этого разделился на две части или вроде того. Скажи, — юноша глубоко вздохнул и закусил губу, — хотя бы в порядке бреда. Может ли это быть правдой? Лави посмотрел на него как-то очень пристально, словно хотел увидеть насквозь или прочитать мысли, и задумчиво скривил губы. — Ну вообще-то, — медленно произнес он в итоге, — Панде было известно о том, что Граф имел семью. Видишь ли, случай был беспрецедентный. Ее звали Катерина Ева Кэмпбелл, в девичестве — Уолкер, — Аллен просто поразился невозмутимости его тона. — Она вроде как была очень набожная, но знала, кто ее избранник и принимала это. И сын у них действительно был — твой тезка. Аллен поблагодарил небеса, что они не в столовой, потому что там его шокированное лицо было бы заметно всем и сразу. Здесь же, в тиши библиотеки, он мог хотя бы без свидетелей справиться со своим ступором. Неужели… — Но я тебе об этом не говорил, ясно? — голос Лави оставался все таким же спокойным, а вот взгляд — он стал колючим и цепким. — Ты мой друг, Аллен Уолкер, хотя книжникам не полагается иметь друзей, так что цени это. — Но… — юноша гулко сглотнул (ему показалось, в его желудок провалился камень по меньшей мере), — разве книжники не на стороне Ордена? Ты же только что… — Книжники не придерживаются никаких сторон, — мотнул головой Лави. — И не выдают ничьих секретов, — с намеком произнес он. — Мы в любой момент можем перейти на другую сторону без потерь, понимаешь? Просто сейчас Панде выгодно находиться именно здесь. Аллен понял, что прикусил губу только тогда, когда ощутил во рту стойкий металлический привкус. Определенно, слова сидящего напротив парня не были шуткой. Ученик книгочея буравил его изучающим взглядом из-под густой рыжей челки и молчал, как видно, дожидаясь реакции. И Уолкер не стал его разочаровывать. — Ты сказал, что книжникам не полагаются друзья, — заметил он, радуясь тому, что может хоть на время соскочить с мыслей о своем помешательстве. — Но меня назвал другом. Почему? Ты нарушаешь какой-то закон? Лави вдруг хохотнул, тут же теряя всю свою опасность. И — мотнул головой. — Нет, — отозвался он легко. — Не с тобой, — это было уже более интересное уточнение. — Ты ведь сам только что сказал мне о том, кто ты, а книжникам запрещено иметь связи только с людьми. Они, видишь ли, очень быстро умирают. А книжники… — он тяжело вздохнул, — это другое. Я могу вот так еще и следующее поколение Ноев застать, понимаешь? Вихрастым зеленым учеником. У меня нет сотни жизней и запасного плана на перерождение, но благодаря ритуалу, который проводится при посвящении, я буду еще очень долго жить. Если меня не убьют, конечно, — Аллен нахмурился, глядя, как кривит губы друга печальная улыбка. Разумеется, в этом были свои минусы. Разумеется, в таком свете запрет на привязанности к людям становился резонным. И оставались лишь привязанности к Ноям. У юноши засосало под ложечкой от одной мысли о подобном. Не потому что это было отвратительно (потому что это не было), а потому что если Лави назвал его своим другом, Аллен и правда… Ной? Или должен был стать им? Это был весьма странный вопрос. — Слушай сюда, — явно заметив его замешательство, усмехнулся юный книжник. — Орден — гнилое место, даже если кажется тебе домом. И я… не вправе говорить тебе, как поступить, но могу посоветовать — беги отсюда при первой же возможности и не оглядывайся. Семьдесят лет назад с этой войной и со всем происходящим… — он глубоко вздохнул и закусил губу, — все было иначе. И ты… у тебя есть шанс вернуть все как было. С этим Лави поднялся и, постучав себя пальцем по лбу, отправился к одному из книжных стеллажей, оставляя Аллена мучительно размышлять.

***

Возможность сбежать появилась довольно скоро. Несмотря на то, что надзирателем Аллена был и оставался Ворон, даже он не мог уследить за всем, а ведь их отправили на весьма масштабную миссию. Да что там… они должны были защитить Североамериканское подразделение Черного Ордена от атаки Семьи Ноя, а это были уже не шутки. Впрочем, Аллен намеревался убить одним ударом двух зайцев — он собирался сбежать, последовав совету Лави, но еще был полон намерения увидеть наконец Тики, если тот жив, конечно. В конце концов, на захват целого отделения Граф явно должен был созвать всю свою Семью, и Ноя там не могло не быть. Ноя, от мысли о котором у него перед глазами трескались стекла, осыпаясь хрусткими осколками под ноги и дробясь под подошвой подбитых железом сапог. Не потому ли, что живущий внутри него Неа ослеплял его своей яростью, чуждой, черной и ненормальной? Аллен не пытался бороться с ним, нет. Он покорно всматривался в каждое изводящее его сон-воспоминание и восстанавливал медленно, но верно затертые секунды, мгновенья и уголки. Фотопленка его изнуренной борьбой памяти казалась порченой донельзя, как будто кто-то облил ее сожженным в турке по неумелости кофе или подпалил тонкий пластик спичкой до рождения черных дыр. Но все это было не зря, конечно. Дыры затягивались и затягивали в себя ложные воспоминания о словах любви и внутреннем ликовании от чужой боли. И на их месте всходили как первые ростки осознания воспоминания о закусанных губах, курчавом мальчишке, который никогда под Алленом не лежал, и так и не вытолкнутом из костяной глотки имени. «Джойдо». Аллен знал, что курчавый мальчишка больше им не был и теперь его так не звали, но все равно продолжал за него цепляться. Ранился об осколки разбитых вдребезги разговоров, собирая их как неуклюжую, наполовину испорченную мозаику, и фантазировал о прикосновении мотыльковых пальцев, невесомых и ненасытных как черные тизы, вылетающие в небо из фрачного рукава. Он помнил, как обещал этому котенку с намеком на пантерную вальяжность, что они будут совсем скоро вместе, и никто им не помешает и не повредит; смуглые пальцы комкали яркие салфеточные арабески, солнце облизывало убаюканный соловьями засыпающий горизонт, и Аллен много чего обещал ему, но даже толком ни разу не поцеловал. Впрочем, теперь у него была возможность заполнить и эту черную дыру — не в своей подпорченной сидящим в голове чуждым сознанием памяти, а в раскрывающей ребра на каждую подобную мысль грудине, куда кроме самого Аллена никому нет доступа. А Аллен прекрасно знал, что чувствовал. На самом деле ему повезло и повезло просто чудовищно, потому что Тики был первым, с кем он столкнулся, и они самозабвенно наминали друг другу бока, не обращая на мир внимания все то время, пока другие Нои безжалостно выпивали Воронов, оставляя от них только разбросанные ко камням тут и там человечьи шкурки в красном тряпье. И едва ли не впервые в жизни Аллена все это совершенно не интересовало. Ну, впервые в этой жизни, точнее сказать, потому что в нее внезапно ворвались события, привязанности и люди прошлой, и разбираться в них было куда заманчивее, чем прятаться от тех, кто жаждет распластать твое тело по холодному лабораторному жертвеннику с желтоватыми простынями. Да и как вообще можно интересоваться лабораторным жертвенником, когда вот он, твой навязчивый сон, твоя греза, твое видение — втягивает тебя в похожую на безумный танец свалку и не дает отвести глаз ни на минуту! Тики улыбался ему снисходительно и обольщающе, и столько в его движениях было скупости и ленивости, что ясно стало с первого взгляда — детеныш эбонитовой пантеры вырос и будет вспарывать шкуру всякому, кто посмеет на него не так сказать. И хулиганистости его растрепанных кудрей только сопутствовали широкие изломанные шрамы, белесыми рубцами пульсирующие на его грудине и плече. — Господин Граф дал мне новое задание, — сказал он Аллену, почти что мягко отбивая его выпад, — и я должен следовать ему сегодня. Это было забавно — и горчило на губах памятью о незаслуженном ударе мечом. И ранило куда сильнее, чем Тики мог бы ранить его физически. Третий апостол предупреждал его о том, что задание касается самого Уолкера, иначе зачем бы ему заводить весь этот разговор? Что ж, Аллен не стал его разочаровывать. К тому же есть ли смысл отпираться и строить из себя невинность, если… ну, если и так все ясно? Тики и Роад сами все ему рассказали, и даже если он не поверил — ничто не мешало им говорить дальше. И пусть говорят, а он… он будет слушать. — И в чем оно заключается? — поинтересовался Уолкер. В глаза брызнуло перцем чужой насмешки, в голове хрустнуло при взгляде на линию серой шеи. Тики Микк знал толк в соблазнениях. — Ему нужен ты, — протянул он лукаво, прожигая Аллена звериными глазам, в которых смешались фенхель и куркума. — Живым, разумеется. Не хочешь сбежать из орденской клетки? — это было заманчиво, в самом деле — у него появлялись покровитель и крыша над головой. И в общем, Аллен все равно собирался прийти к Семье. Но ему хотелось выйти из этого победителем. Он улыбнулся, заставляя сердце биться не настолько сильно, чтобы живущий в его теле Неа исхитрился услышать стук. — Я уже собрался и сделаю это без вашей помощи. Тики изящно повел плечами, спуская с кончика своего пальца вытканную словно из раскаленной смолы кружевную бабочку, которая села к Аллену на макушку, и поиграл бровями, растягивая в усмешке пухловатые губы. — Ты все равно придешь к нам, — да уж, в этом не стоило сомневаться. Уолкер с огромным трудом удержал на месте язык; ужасно хотелось облизнуть пересохшие до корки губы, потому что… неважно. — А вот посмотрим. Третий апостол расхохотался. Мотылек вспорхнул с макушки Аллена ядовитым отблеском пурпурного вереска на закате — и разверз под их ногами черную пасть ворот. И они упали, провалились в нее как в бездну, чтобы через секунду замерший, застывший на какой-то миг во времени Уолкер ощутил под ладонями горячую антрацитовую кожу своего ухмыляющегося противника. Под подошвой сапог пружинила мерзкая гротескная оболочка Графа, а над головой протянулся стеклами вверх острый синий купол, бросающий отсветы на мертвое недвижное лицо припавшего к прозрачному полу Канды. Из-под корки трещин под ним сочилась попахивающая формалином вода, в которой, разметав конечности словно утопленник, покоился спящий здесь явно долгое время юноша, весь сотканный из сигилов на теле, трубок, отливающих лавандовым длинных прядей и проводов. Аллен зажмурился, вскинулся, затаил дыхание… …стекло вдруг брызнуло осколками, обдавая всех стоящих неподалеку по указке Шерила Камелота экзорцистов (да и самих Ноев) вонючей водой. Тело вскинулось, хлестнуло Канду лавандовыми прядями, оборвало провода и трубки — и распахнуло шальные страждущие глаза. И Аллен сразу сообразил, кого ищет безумный хозяин полуатрофированной тушки. Собственно, потому что искомый и не думал скрываться, продолжая как в трансе пялиться на происходящее и даже не думая хотя бы подняться с места. Уолкер не понял, в какой раз за последнее время чувства в нем (свои ли, чужие ли — непонятно) опередили рассудок. Граф хлопнул в ладоши, скаля уродливую улыбочку и что-то провозглашая (из-за нарастающей в ушах барабанной дроби Аллен не слушал что), а у него из глотки карканьем прорвалось хриплое и заставляющее податься вслед за криком: «Канда!» Они не были никогда друзьями, конечно, но это было все же немного слишком — даже для такого непрошибаемого, как Юу, потому что его определенно прошибло, если он смотрел на это изломанное нависшее над ним тело, неотвратимо превращающееся в акума, так. И он смотрел, смотрел — целую долгую секунду, растянувшуюся в чертову вечность, — а потом обнажил Муген. Ситуацию надо было спасать. Глаз Аллена прострелило болью, как только преображение кончилось, но его это не остановило. Там, за монструозной оболочкой, плакала душа, просящая помощи, и на этот раз эту душу заключили в гниющее мясо не Нои, а ублюдочные церковники. И эта душа звала Канду по имени и просила ее услышать. Вот только Канде уши как всегда заложило, овце паршивой. Он рвался вперед, пробивал подошву сапог осколками разбитого пола и спешил с мечом наголо устранить свою цель. Аллен затряс головой, не понимая, неужели это может быть так весело (потому что Семья наблюдала за происходящим с подлинным интересом), и рванул наперерез зарвавшемуся вояке. И, как водится в таких случаях (горький опыт общения с Кандой), не замедлил нарваться сам. На этот гребаный чертов меч, который пронзил его грудину насквозь и еще умудрился все-таки достать полуинфернальное существо за его спиной. Острый синий купол взорвался противным визгом, куркума и фенхель в глазах у Тики вспыхнули и обуглились, а с подбородка у Аллена закапало кровавой подливой ко всему этому тошнотворному блюду. Из тела как будто рвался кто-то еще; второй человек, которого Уолкер все еще умудрялся держать и поклялся себе держать пока не издохнет, если уж избавиться от него не получится, потому что именно эта ублюдочная заготовка под Четырнадцатого Ноя, как видно, во все это его втянула. Потому что иначе просто-напросто не придумывалось. Канда прошипел себе под нос что-то нелицеприятное, глубже втыкая ему в грудину меч, и Роад вслед за рыкнувшим Тики рванулась было вперед, убить экзорциста, но так они оба и застыли на своих местах как приклеенные, словно по чьей-то указке. Аллен ухмыльнулся, зажмурился, заморгал слезящимися глазами, отмечая болезненное мельтешение смешивающихся в один цветов, и схватился ладонями за лезвие клинка, с силой отталкивая придурка-Канду от себя и только чувствуя, как стало еще паршивее и взорвалась болью многострадальная голова. Руки какого-то дьявола стали серыми. Юноша окинул снующих и мельтешащих людей, приближающихся к ним, помутневшим взглядом, и дрогнул дергающимися во вполне ожидаемом треморе пальцами. Ему надо было срочно валить отсюда. А заодно и этих двоих прихватить стоило. Провал под ними раскрылся, повинуясь воле хозяина; лицо Тики с паленой куркумой на дне зрачков мелькнуло в его черном неплотном мареве, тут же смазавшись, и внезапно сменилось лицом неизвестно откуда взявшегося тут Маны, протягивающего к нему руки и что-то пытающегося сказать. А потом… все исчезло. Аллен блаженно закрыл глаза.

***

Неа стоял оперевшись грудью на невысокий деревянный забор и молча смотрел на пшеничное поле, раскинувшееся вокруг на сколько хватало глаз. Аллен наблюдал за его движениями присев на скамейку чуть поодаль и не слишком хорошо понимал, что вообще происходит. Он отправил себя в Ковчег, это было точно ему известно, да еще Канду и этого парня-акума захватил. В Ковчег попасть сейчас никто посторонний не мог, поэтому им ничего не грозило, но… Что если это не так? Неа вдруг обернулся и, секунду полюбовавшись его явно недоуменным лицом, скривил в улыбке капризные красивые губы. — Не беспокойся, — произнес он спокойно. — Твое тело и впрямь в Ковчеге, но… — легкое шевеление тонких белых пальцев, и по голубизне нависшего над ними неба прошла водяная рябь — как будто в озеро бросили камешек. — Сейчас мы в твоей голове, Аллен. К сожалению, больше я пока никак не могу поговорить с тобой. Аллен поморщился, окидывая приближающегося к нему юношу коротким взглядом и предпочитая перевести глаза на поле, все еще колыхающееся морской волной за его плечом. — Зачем тебе вообще потребовалось говорить со мной? — поинтересовался он бесстрастно, памятуя о том, что этот маленький засранец, как видно, пытался заставить его считать, будто между ними была большая любовь. Сейчас и здесь, краем глаза отмечая, что его кожа до сих пор серая, а лоб тянет, Аллен как никогда ясно осознавал, что Неа был для него лишь средством достижения цели, а спал он с ним ради того, чтобы усыпить его бдительность. Мальчишка был влюблен, и Уолкер не отказывал себе в удовольствии воспользоваться его чувствами, в процессе думая совсем о другом чернявом апостоле Семьи и представляя его лицо в момент экстаза. Милый маленький Ной по имени Джойдо, потешно вздергивающий нос в попытке скопировать надменную манеру разговора своего брата, интересовал его куда больше, чем та часть Тысячелетнего Графа, которой досталась чистая как кусок свежего пергамента память. Неа обезоруживающе улыбнулся и приблизился к нему почти вплотную. Погладил по щеке, заставив дернуться, скользнул подушечкой пальца по нижней губе, очертил подбородок — и сожалеюще вздохнул. — Я хотел спросить тебя, Аллен, — произнес он медленно, — все это время мучительно хотел… Почему ты променял меня на этого бродягу, а? — его глаза стали такими ждущими и беспокойными, что кто-то другой наверняка пожалел бы его, ни на йоту не постаревшего с момента своей смерти, но Аллен… о, Аллен не страдал такой ерундой. У Аллена все тело горело как в лихорадке, его едва не мурашками пробирало от злости, и место в груди, куда вонзился меч Канды, болело. Оно чертовски болело, и Аллену требовалось хоть как-то помочь себе — там, в реальности. Он должен был хотя бы перетянуть рану, а не стоять здесь, запертый в своем подсознании эгоистичным щенком, и слушать идиотские вопросы. — Я никогда тебя не променивал на него, Неа, — улыбнулся Уолкер легко — и стряхнул руку юноши со своей щеки. — Потому что никогда и не выбирал. И все, что ты там в голову себе вбил о вечной любви и совместном бессмертии — чепуха. Ты и создан-то был, чтобы я стал Четырнадцатым, улавливаешь? — усмешка сама искривила губы. Неа стоял перед ним, совершенно не удивленный, и только в глазах у него горело. У Тики в глазах обугливались фенхель и куркума, а у него полыхал на дне зрачков ядреный красный перец, как у демона или кого-то вроде из этих придуманных клириками исчадий ада. — Улавливаю, — медленно произнес он наконец и длинно вздохнул. — Ты совсем не понимаешь своего счастья, Аллен. Я ведь готов сделать для тебя что угодно. Хочешь, я займу место Удовольствия Ноя? — красный перец обугливался — как будто в зрачках отражалось марево от огромного погребального костра. — Если тебе так нравится его тело — мы проведем ритуал привязки меня к сущности, и я буду перерождаться в этих телах, которые тебе так нравятся! Это было абсурдно. Аллен поморщился, не зная, куда деть себя от внезапно проснувшегося в нем отвращения, и резко оттолкнул стоящего вплотную мальчишку. — Я хочу, чтобы ты исчез, — медленно и членораздельно произнес он. Неа дернулся, хватаясь пальцами за его форму, и вдруг исказился лицом в пренебрежении. — А вот не будет этого! — воскликнул он как-то почти истерично. — Не будет! И мы будем вместе, Аллен, чего бы мне это ни стоило! — в его голос прокрались неприятные визгливые нотки, а потом он подскочил на месте и впился Аллену в губы, толкаясь языком в стиснутые зубы и дергая юношу на себя. Аллен весь содрогнулся от боли в груди, невредимой здесь, но явно раскуроченной в реальности, схватил противника за грудки, с треском сжимая его рубашку, и оттолкнул от себя, демонстративно отплевываясь и утирая губы. — Ничего не будет, — припечатал он зло; от желудка по пищеводу тошнотой поднималась ярость. — Это мое подсознание, ясно тебе? И ты мне надоел! — Неа отбросило на деревянный забор, проламывая его спиной старые доски, и пшеничная панорама вновь встревожилась и закачалась. — Исчезни немедленно и не появляйся больше, иначе хуже будет! Неа медленно поднялся на нетвердо держащие его ноги — совсем как живой человек (видно, так и не забыл своих привычек) — и стиснул зубы. — Ты не знаешь… — Исчезни! — процедил Аллен сквозь зубы; голову прострелило адской болью. Пшеничное поле вокруг лопнуло, взорвалось золотыми зернами — и засосало Неа в свой солнечно-яркий водоворот, оставляя после лишь черноту и тишь, которые Аллен так хотел получить. Тот покой, которого он заслуживал со своей ноющей грудью и разрывающейся на части головой. Покой, который не продержался долго, потому что его толкали, пинали и всячески тормошили, не давая уплыть в благословенное безмолвие, чтобы зализать раны. Это было похоже на резкий перескок из одного сна в другой, как будто пробиваешь плечом тонкую бумажную стену и оказываешься в иной реальности. Аллен медленно сел, поморщившись от боли, прорезавшей тело наискось от правого плеча до левого бока, и прищурился на ударившую по глазам белизну. Все-таки Ковчег… и то хорошо. Голова была тяжелая от внезапно навалившихся как тяжелое одеяло воспоминаний, но кровью он вроде не истекал, и это было самое важное, что стоило знать на данный момент. Внезапно его толкнули в плечо и заставили вздернуть голову. — Ты долго еще будешь очухиваться? — Канда, как и всегда, не проявлял особой любезности к человеку, который совсем недавно спас ему жизнь и спрятал от ублюдочных клириков, которых они оба одинаково ненавидели. Впрочем, на данный момент Аллену не было до этого такого уж большого дела. — Я бы посмотрел, как очухиваешься ты после того, как тебе в грудину вогнали меч, да еще и раскурочили твое бедное тело, — только и буркнул он, неуверенно поднимаясь и шествуя к стоящему неподалеку белому дивану. Комната управления была бела и безмолвна, а зеркало напротив рояля больше не показывало теней. Возможно ли, что у него получилось загнать Неа в самые дальние закоулки подсознания, и в ближайшее время тот не покажет носа?.. Со стоном облегчения перенеся свое тело на мягкую мебель, Уолкер откинулся на удобную спинку, промявшуюся под его весом, и только после этого поднял взгляд на Юу, которого определил до этого исключительно по голосу и тычкам. Искусственный апостол выглядел не лучше него самого — бледный, худой, осунувшийся, да еще и с окровавленными руками, на которых чернела вязь каких-то невнятных символов. — Почему мы здесь? — Юу сжал в тонкую полоску губы и прищурился, искоса рассматривая юношу и как-то будто что-то подмечая. Аллен безразлично прикрыл глаза — теперь он все помнил, и ему было на все плевать. Под гнетом проснувшейся памяти — да и сущности, чего уж греха таить, он чувствовал, как она струилась в нем — все остальное казалось тусклым, пустым и неважным. Однако экзорцист не пожелал успокаиваться. — И какого черта с тобой приключилось? — продолжал допытываться он, нависая над ним. — Ты часа три тут валялся весь серый, пока рана не затянулась. — Ты бы лучше беспокоился о том, что будешь делать дальше, — огрызнулся Аллен устало; в теле как будто сломали все кости, и теперь каждая из них долго и мучительно срасталась. — Потому что я — Ной, у которого есть не только Ковчег, но и куча проблем с выродком, который сидит с моей голове, и больше я благотворительностью заниматься не буду. Мечник замолк, снова неотрывно его рассматривая, а потом вдруг опустился рядом и вперил взгляд в пол, судорожно сжимая в кулаки руки. — Спасибо, — наконец просипел он едва слышно. — Если бы не ты, я мог бы… мог бы и не узнать. Аллен глянул на него искоса и растянул в усмешке резиновые от жажды губы. — Что, я уже больше не проклятый? Мечник поднял на него тускло-синие глаза и без капли усмешки в голосе обронил: — Ты куда хуже, Шпендель. Но ты поступил правильнее, чем все эти липовые святоши вместе взятые. Не иронизировать, особенно в таком отвратительном состоянии, было сложно. И Аллен не стал отказывать себе хоть такой толике сомнительного удовольствия. — Самый длинный и содержательный наш разговор за все время знакомства. А я-то уж думал, у суперсолдата отсутствуют навыки красноречия. Канда поморщился, тут же утрачивая всю свою рассеянность, и выплюнул: — Да пошел ты. Некоторое время они молчали. Аллен смотрел на свое отражение в зеркале — ржавая кайма у корней волос, изодранное в клочья одеяние, кровь по всему торсу и прорезанный наискось рубец от уже успевшего зажить шрама. На лице все также алел отпечаток отцовского проклятия, которое, как видно, до конца этой жизни уже не смыть. Уолкер покосился на свою левую руку, отмечая прежнюю черноту кожи, которую словно натерли краской, и тускло-зеленый крест, врезанный в тыльную сторону ладони. Похоже, паразитка никак не отреагировала на Пробуждение сущности и даже не попыталась опять у него конечность отнять, что уже прекрасно. Хотя было ли это окончательное Пробуждение, если в нем еще жил Неа? Еще немного поизучав свое отражение и придя к выводу, что лучше не стало, Аллен прицокнул языком и снова обратился к своему единственному здесь собеседнику: — Так что будешь делать дальше? Канда в ответ рассеянно пожал плечами. Больше не отвлеченный разговором, теперь он снова смотрел на кучку осыпающихся камней, которые совсем недавно были человеческим телом, пусть и весьма нестабильным. — Я умею только уничтожать, — тяжело произнес он. — Меня создали лишь для этого, понимаешь? Так что, вероятно, я просто вернусь в Орден и попытаюсь выбиться в маршалы. Если я это сделаю, мне ничего не будет грозить. Предложение было довольно… абсурдное. Аллен невесело прыснул и покачал головой, искоса наблюдая за хмурым лицом мечника. — Ты в это сам-то веришь? — на секунду он даже поймал себя на сочувствии к этому человеку. Ведь он… Юу обернулся. — Понимаешь, Шпендель, — медленно произнес он, — мне наплевать. Я искал Алму всю эту чертову жизнь, — короткий кивок в сторону груды камней, постепенно превращающихся в пыль под тяжестью друг друга же, — а в итоге сам и убил. Дважды. Алма — мой глюк, совсем как лотосы. А теперь… — мечник развел руками, — мне не нужна жизнь, но я чувствую свое тело совсем иначе. Я торопился прийти к цели, потому что мое время было ограничено, я бы и до тридцати не дожил, а Муген… — в его голосе появилось что-то почти истерическое, и Аллен недоверчиво прищурился. Слишком странно было наблюдать перед собой такого Канду. Странно — и страшно. — Ч-что Муген? — нашел в себе силы выдавить юноша. Меч на перевязи выглядел совершенно обычно. Ну, насколько можно было судить по его рукояти. Канда поймал его взгляд и горько усмехнулся. И — вдруг вынул его из ножен. — Вот что. Прежде холодного серебристого цвета, его клинок теперь отливал красноватым, и смотрелось это почти дико в реалиях Белого Ковчега — как будто только что лезвие вытащили из чьего-то тела, и кровь на металле еще не успела застыть. — Он взял мою кровь, — мечник оскалился и до белых костяшек сжал рукоять. — Изменил мое тело. Теперь я жив, но мне это нахер не надо, — процедил он откровенно зло. — Незачем, не для чего. У меня нет цели. Аллен, все это время наблюдающий за его лицом, глубоко вздохнул. Ему отчего-то казалось, что это отнюдь не так. Что сейчас Канда просто… преувеличивает? Пол-Ордена в курсе было, что Линали приходила к нему в детстве ночевать, когда ей было страшно, и с трудом верилось, что о столь нежной дружбе так просто можно забыть. Может, Юу и не испытывал к ней ничего такого, конечно, по уши занятый своими стремлениями, но она была единственным человеком в Башне, о котором он когда-либо заботился, и это говорило о многом. О ком-то вроде Мари или маршале Тидолле, который вырастил его, насколько Уолкер знал, и вспоминать не стоило. Было определенно немало людей, к которым Юу питал привязанность, просто сейчас… он не в состоянии был это понять, и, пожалуй, кто-то должен был об этом сказать ему. Но юноша промолчал. Если мечник вернется в Орден — он сам все поймет, так стоило ли тратить нервы и силы, чтобы сейчас убедить его в чем-то? Вместо этого Аллен закусил губу и произнес: — Значит, цели больше нет, и ты хочешь пойти в услужение к Ватикану? — на него бросили прищуренный взгляд и пожали плечами. — Тогда, — юноша кое-как оторвал спинку от дивана и заставил себя сесть прямо, — я хочу заключить с тобой пари. Если ты найдешь свою цель, то придешь и скажешь мне это лично. Если нет — с меня избавление от Мугена и пинок на другой край света. Годится? — он протянул все также молча смотрящему на него Канду правую руку и выжидающе усмехнулся. Врежет и назовет проклятым или что? Юу думал целую минуту, прежде чем ответить. А потом — протянул ладонь для пожатия. Крепко стиснул белые пальцы, сардонически дернул уголком губ и после этого резко встал. — Открой мне портал, Стручок. Аллен взмахнул рукой, припоминая нежную мелодию маминой колыбельной, и кивнул тут же шагнувшему через ворота мечнику в знак прощания. Что ж, теперь стоило еще немного отдохнуть заняться своими делами. Интересно, здесь где-нибудь есть еда?