Awakening

***

Это было почти жалко. Тики пониже надвинул на глаза свой любимый цилиндр (вполне осознанная, но тщательно скрываемая попытка подражания господину Графу и дорогому брату) и откинулся на спинку своего стула, слегка расслабляя ворот рубашки и готовясь наслаждаться зрелищем. Теперь, когда в распоряжении Аллена был Белый Ковчег, а сам он сбежал из Ордена, можно было немного расслабиться и поиграть в кошки-мышки. Старик чувствовал себя неважно, но был вполне адекватен после столь близкой встречи с сыном, а потому Семья не могла нарадоваться и с нетерпением ждала возвращения в свой круг Четырнадцатого, хоть каждый из домашних и был по-своему обижен на него из-за Тики (все же они были удивительно дружны для тех, кто в иной момент ненавидит друг друга). И разумеется, нового пробужденного повесили на Третьего апостола — на основании их… кхм… отношений. Стоило ли говорить о том, что никаких отношений между ними не было, и все ограничивалось только страстными, вынимающими душу обещаниями больше четверти века назад, да еще несколькими поцелуями в бамбуковой роще? Однако Тики решил промолчать об этом и молча принять свою участь, чтобы надлежащим образом насладиться ею. В конце концов, когда-то Аллен должен был поплатиться за то, что оставил ему столько шрамов, верно? Шрамов, которые до сих пор болели и исцелить которые было только в его власти. Другое дело, что даже болью Третий апостол иной раз наслаждался, а потому и не спешил сокращать расстояние между ними. Адам был в уме, они получили передышку… И только Аллен носился по миру, ища и ища Тики, следуя за ним по пятам, но не видя под самым носом. Ковчег ему помогал, конечно, ведь с его помощью можно было довольно точно отследить местоположение любого человека, вот только даже окажись они на одной площади — ничто не мешало Микку грамотно разминуться с Уолкером. В конце концов, тот заслуживал еще немного мучений. Вот и сейчас они были в одном баре, только Аллен сидел за стойкой, а Микк расположился за одним из столов и издали наблюдал за тем, как юноша крутит головой, стремясь отыскать его среди посетителей. Он любовался этой картиной уже не раз, и каждый раз в груди у него разрывались бомбы, и он хотел выйти и показаться. Но каждый раз молнии в шрамах напоминали, что Аллен нанес ему увечье по доброй воле, и это останавливало его. Эта клоунада продолжалась уже почти две недели, и пока Тики успешно скрывался, находясь у юноши на глазах и имея возможность смотреть на него и изводить себя невозможностью к нему прикоснуться, однако… Сегодня удача была не на его стороне. Впрочем, это как посмотреть. Аллен заметил его уже спустя четверть часа после своего прихода и без малейшего сомнения вскочил из-за стойки. Тонкий, хрупкий, невысокий, он был похож, должно быть, на себя самого в шестнадцать лет — такого, каким четверть века назад Микк его не застал. И все-таки возраст тела не мешал ему оставаться тем же демоном, каким мужчина его знал прежде. Тем демоном, который гладил его колено под столом во время обедов в доме Кэмпбеллов, пользуясь длиной белой крахмальной скатерти. Тем, кто зажимал его между шкафом и стеной, горячо выдыхая в рот и гладя по загривку как большую свирепую псину. Тем, кто так много обещал ему, но даже ни разу не поцеловал по доброй воле, а потом еще и проткнул мечом. Уолкер присел напротив, не облокачиваясь на спинку стула и оставаясь прямым как обтесанная доска, и вперил в него свинцово-серый взгляд (в нем дробились отсветы ламп), такой прямой и яркий, что Микк в первую секунду едва не утонул в расплавленном серебре окаймляющих зрачки радужек. Конечно, это наваждение не рассеялось ни через минуту, ни через две, но мужчина прекрасно знал себя и был уверен, что сдержит свои порывы. Так или иначе, это он должен обольщать и сводить с ума, и свою нишу уступать кому-либо считал кощунством. Пусть даже новый претендент на звание искусителя — человек, лишающий его всякого здравомыслия. — Мы играем в догонялки? — тяжело поинтересовался юноша наконец, и Тики тут же уловил в его высоковатом голосе эту до боли знакомую по обрывкам и вытащенным Вайзли из глубин памяти воспоминаниям интонацию — властную, жесткую нотку; желание докопаться до истины. А еще у Аллена от корней волос по пробору шла довольно широкая рыжая полоса отросших волос — как будто кто махнул по белой бумаге кистью, и краска чуть расплылась, дрожащая в плотном табачном мареве. По всей видимости, Пробуждение все-таки началось, да только слегка неправильно. Но эти волосы… Ужели старик был прав, и Уолкер вспомнил? Микк помнил, как его сердце взорвалось, обдав клетку ребер кровавыми ошметками, когда он увидел, как этот безмозглый самурай пробивает грудину Малыша своей железкой. Все смешалось тогда в голове — и волнение, и страх, и злорадная радость за это неосознанное отмщение. Но больше всего несмотря на эту радость Тики хотел кинуться к юноше и забрать его отсюда подальше (ведь так и подразумевалось — забрать Аллена и уничтожить закичившееся своим положением Североамериканское подразделение). Вот только приказ Графа приморозил ноги к полу — уйди, не тронь, еще не время. Старик был уверен, что ранение подобного рода выпустит из Аллена Ноя, а вместе с Пробуждением к нему придет и память, и, видимо, не просчитался. Хотя бы потому что седой сукин сын сейчас сидел напротив, светил тут своей рыжеющей день ото дня шевелюрой и продолжал прожигать его взглядом. — Я задал тебе вопрос, — произнес этот сукин сын нарочито легкомысленным тоном. — Полагаю, я заслуживаю узнать ответ. Тики пожал плечами и сделал глоток вина из бокала венецианского стекла на витой тонкой ножке, который стоял перед ним на столе. Хозяин бара из кожи вон лез, чтобы угодить сиятельному господину и даже уже предложил ему пару кандидатур на согревание постели. Если честно, мужчина пока раздумывал — вряд ли нашелся бы кто-то столь же дерзкий и потрясающий; у кого в серебристых радужках дробятся в льдинки ламповые блики. — Ты правда думаешь, что имеешь на это право? — стоило вернуться к разговору. Тики вскинул бровь, все же отвечая на реплику явно злящегося собеседника. Тот поджал и без того тонкие губы, угрожающе наклоняя голову, и прищурился. — Тики. — Я знаю, как меня зовут, — Микк сверкнул зубами и завел глаза. Как будто этот тон мог его остановить и лишить возможности наслаждаться ситуацией, боже мой. — И ты вряд ли сейчас возымеешь на меня влияние своим голосом, он стал выше и уже не так чарующ, как прежде. Аллен дернулся, все-таки нехотя откидываясь на спинку своего стула — так резко, словно кто-то его туда толкнул, — и на секунду прикрыл глаза. — Наши отношения сейчас — не самая неотложная вещь на свете, — устало сообщил он. — Сейчас я должен увидеть отца, и мне нужна твоя помощь. У нас нет времени на игры. Более или менее благодушный настрой, присутствовавший у Тики до этого момента, тут же улетучился, уступая место приступу плохо контролируемой злобы. Он полыхнул глазами — туда как прыснули что-то едкое — и наклонился вперед, перегибаясь через стол и смахивая на пол жалобно звякнувший осколками вычурный бокал. — А тебе не кажется, что наши отношения никогда не были чем-то важным? — прошипел мужчина ему в лицо. Аллен закаменел и впился в него немигающим взглядом — как будто тоже тонул и не знал, за что уцепиться, но не хотел этого прекращать. — Да и потом, — насладившись эффектом, Микк снова расслабленно откинулся на спинку своего стула. Злость опала, сменившись приступом боли в шрамах, и это немного утихомирило его жажду. — Разве между нами вообще что-то было? Ты очень ошибаешься в одной вещи, Аллен — теперь у меня есть время, и я не собираюсь его терять. С этим он поднялся из-за стола и, подозвав размалеванную официантку, сунул ей в корсет свернутую в трубочку денежную бумажку какого-то весьма неплохого достоинства — не обратил внимания, сколько там фунтов стерлингов. — Принеси этому юноше вина, — попросил он, поиграв бровями, и, больше не оборачиваясь, стал пробираться к выходу. Уже у самой двери его почти настиг презентованный бокал с выпивкой, профессионально метнутый в его голову, но разбившийся об косяк. Тики мимоходом отметил, что это тоже венецианское стекло, и хмыкнул. Что ж, в конце концов, отчего нет, пара разбитых бокалов — это такая мелочь, если ты уже с лихвой покрыл все расходы.

***

Роад была сердита. Нет, даже зла. Тики это заметил сразу, как только переступил порог той гостиной, в которой обычно околачивалось младшее поколение Семьи, если так можно сказать. Словом, все те, кому на момент Пробуждения было не больше тридцати. Роад в нынешней ситуации подходила под эту категорию со скрипом (все-таки она была частью еще прошлого поколения, и удивительно, как ее бедное тело держалось все эти годы), однако она предпочитала якшаться именно с «младшими». И конкретно сейчас явно собиралась хорошенько отчитать своего уставшего от интриг и насмешек дядюшку. — Ты его отшил! — Мечта подлетела к нему как на крыльях и гневно раздула ноздри, замахиваясь и отвешивая ему смачный подзатыльник. Голова Тики дернулась в сторону, и он прикусил себе язык от силы удара, но говорить ничего не стал — только плечами передернул в нервном жесте да, подхватив девчонку на руки, плюхнулся на диван. Грудь жгло, и надо было ползти за лекарством к Майтре, но заставить себя было неимоверно сложно. — Не ори, — буркнул себе под нос он, — и не дерись, добром прошу. Роад тут же затихла, заметив его состояние и оттого растеряв весь свой боевой азарт и пыл, и поспешно прижалась к груди мужчины, притягивая его к себе и зарываясь пальцами в густые кудри. Как щенок к хозяину, только что руки вылизывать не стала. — Ну прости, прости, — она вздохнула и отстранилась, продолжая свои мягкие поглаживания; волосы спутались, и она принялась их прочесывать. Голова у Тики была тяжелая (вероятно от выпитого), а потому он был благодарен племяннице за смену тактики. Глупо было надеяться, конечно, что она отстанет от него просто так, раз уж все видела, но сейчас у него был шанс немного отдохнуть и расслабиться, прежде чем идти докладываться Графу, а потом — в лабораторию. Мечта не избежала глупых вопросов. Это было предсказуемо, этого можно было избежать, да и вообще — она еще до того, как Микк откроет рот, будет знать, что он хочет сказать. Ну просто потому что очень наблюдательная и всегда про всех в курсе. Но увы. — И все-таки, — девочка вздохнула и поудобнее устроилась на его коленях, — почему ты ушел, Тики? Ты так сильно обижен? Сейчас ведь не время… — это было уже слишком. Мужчина поджал губы и скривился. — А когда будет время, скажи на милость? Это заставило Роад горько вздохнуть и почти силком прижать его снова к себе. Тики уткнулся носом во взбитые сливки мягких воздушных черных кружев на ее платье и закрыл глаза. Сейчас Мечта казалась ему необыкновенно взрослой и мудрой женщиной, почти матерью. Такой, какой никогда бы не стала та же Лулу. Да и никто из Семьи, наверное, никогда не стал бы. Из всех родичей Микка всегда связывали столь тесные и доверительные отношения только с этой женщиной в теле девочки, всегда маленькой, но всегда понимающей. — Не знаю, Тики, — вздохнула эта маленькая женщина, баюкая его в своих объятьях. — Я скажу господину Графу, что сегодня ты не придешь на ужин, ладно? Доложишься ему и спать пойдешь. Шрамы снова болят, наверное? — мужчина кивнул, отвечая на оба вопроса разом, и снова постарался задуматься о чем-нибудь постороннем, потому что жжение и впрямь досаждало неимоверно, словно его только что клинком исполосовали. И зачем чертов Уолкер вообще это сотворил, скотина? — Мне уже надо идти, — с тоской произнес Тики только спустя минуту. Он уже пригрелся, откинувшись на спинку дивана и позволив Роад разлечься у себя на груди. Вставать и куда-то тащиться не хотелось от слова «совсем», да еще и этот дурацкий бар… И это венецианское стекло… Роад чмокнула его в щеку, отстраняясь, и пригладила встопорщенную челку, заправляя ее за ухо. У нее были нежные маленькие пальчики — ласковые, женские, (материнские), — а в гостиной царил уютный сумрак. …интересно, Уолкер когда-нибудь хоть на минуту пожалел о том, что его карманный шлюшонок убил его мать? Женщину, которая умудрялась обласкать всех и быть для каждого маленьким светилом. Женщину, которая никогда не оставляла никого равнодушной. Все в Семье ужасно ее любили, и она платила им сторицей за их отношение. Может, она была и впрямь реинкарнацией Евы? Не зря Адам ведь на ней женился. Мечта слегка щелкнула его по носу, вырывая его из неуместных размышлений, и качнула головой. — Тебе пора идти, Тики. Расскажешь все Адаму, выпьешь лекарство — и спать, ладно? Все будет хорошо, — как странно, что даже Нои прибегали периодически к этому банальному утешению. Правда, если это говорил кто-то из них, подобное равнялось чуть ли не пророчеству. Мужчина слабо улыбнулся и напоследок стиснул племянницу в руках, заставляя пискнуть и захихикать. — Я тебя ужасно люблю, Липучка, ты это знаешь? Девятая польщенно зарделась, сползая с его коленей, и задорно сдула упавшую на смуглый лоб челку. — Иди уж. Потом приду и что-нибудь тебе почитаю, — пробурчала она и очень тихо (но явно так, чтобы Микк услышал) добавила: — А Алленчику задницу надеру… Микк хохотнул, поднялся на ноги и, коротко кивая ей, скрылся за дверью. Можно было не сомневаться в том, что засранцу-Уолкеру совсем скоро придется туго. Впрочем, может быть, это наконец заставить его вспомнить о том, что он прекрасно знает, как попасть в Черный Ковчег.

***

Прошло больше трех дней, прежде чем Тики смог адекватно и без боли воспринимать действительность после своего разговора с Алленом. Это было на самом деле довольно странно, потому что раньше никто из Ноев так не мучился от последствий ранения Чистой силой, но старик сказал, что все дело в ситуации, и надо просто ждать улучшений, которые наступят непонятно когда. Тут даже Майтра дожидался у моря погоды, так что предпринимать что-то со своей стороны смысла явно не было. Шрамы ведь заживали, пусть и очень, очень медленно. Причем, заживали они именно в плане исчезновения из тела Чистой силы, потому что сами раны зарубцевались уже давно и дискомфорта не доставляли. Нет, Тики изнутри жгла именно Невинность Аллена Уолкера. Которая словно активизировалась именно в тот момент, когда ее хозяин находился поблизости — так, как в баре. Собственно, из-за этой боли последние дни Микк и провел в пределах Ковчега, не то что не рискуя продолжить свои игры с Алленом, но даже просто не желая вставать с постели. Что-то обуяло его — что-то странное, похожее на апатию. Боль ощущалась, но даже она успела отойти на второй план, постепенно утихающая и уже привычная. Просто после разговора с тем Алленом спустя столько лет не хотелось совсем ничего. Костер внутри Тики взял и совсем затух, и мужчине не хотелось изображать теперь, что все нормально, и он горит. Тики отчего-то внезапно осознал, что его отношение к Уолкеру самого парня тогда, тридцать с лишним лет назад, скорее забавляло. Ну и наверняка льстило ему, конечно. Третий апостол тогда пробудился рано, всего лишь на год или два старше Аллена сейчас, и это накладывало свой отпечаток в виде излишней пылкости на его и без того довольно горячий нрав. Так и получилось, что он непозволительно сглупил, столь неосмотрительно показав свою симпатию к этому человеку и попавшись в мастерски расставленную ловушку. Когда же ушлый ученый спал с Неа и в то же время совершенно не стеснялся зажимать по углам вспыхивающего жаждой от каждого его прикосновения Микка, было поздно рваться из этих дьявольских силков. Не самая приятная предыстория и не самая хорошая почва для отношений. Дверь скрипнула и едва слышно щёлкнула замком — так деликатно, словно входящий не хотел тревожить мужчину, но мягко оповещал о своем присутствии. Тики хмыкнул, отрывая голову от подушки и глядя в сторону входа. На пороге топтался господин Граф собственной персоной — неловкий, виноватый и укоризненно вздыхающий. Нашкодивший шалопай, превозмогающий муки совести и продолжающий свои вредительские игры. — Тебе стало хуже, Тики? — обеспокоенно поинтересовался он, поняв, что его заметили и приблизившись к постели Микка. Мужчина только губы скривил устало и вяло отмахнулся. Тратить силы на пустые утешения не хотелось. — Не надо так переживать, — буркнул он, — я же не при смерти, в конце-то концов. Старик закатил глаза и все-таки присел на кровать, осторожно кладя ладонь Тики на грудную клетку и заставляя мужчину глубоко вздохнуть от накатившего на него облегчения. Все-таки боль тоже приносила мало радости, и избавиться от нее было как минимум довольно приятно. — Тебя всего лишь парень бросил, — между тем подмигнул ему Граф, и пришел черед Микка закатывать глаза. Он без сомнения любил свою Семью (даже бросил ради нее своих друзей), но иногда эта привычка родичей лезть друг другу в личную жизнь приводила едва не в бешенство. — Зря я тебе поручил общение с Алленом, — между тем вздохнул старик и снова сокрушенно закачал головой. — Говорил я ему, что… — он замолк и снова вздохнул. Однако Тики уже заинтересовался. Костерные угли заплевали искрами, и он пожалел, что не залил их водой, но теперь было поздно. — Что вы ему говорили? — хмыкнул апостол, вдыхая полной грудью и чувствуя, как натягивается зарубцевавшаяся кожа. — Что не стоит связываться с Удовольствием, а то проблем как репьев будет? Адам оскорбленно цокнул языком и, отняв ладонь от его груди, постучал ему по лбу костяшкой согнутого указательного пальца. — Думай, что говоришь, малыш Тики, — приказал он недовольно. — Я говорил Аллену, что ему стоит выбрать кого-то одного. А он, дурак, хотел с двух сторон ухватить — дескать, Неа будет проще убить, если тот будет в него влюблен, а потом можно всерьез и тобой заняться. А теперь вы оба за его жадность расплачиваетесь. Костер угрожающе полыхнул. Микк наморщил нос, только получая очередное подтверждение меркантильности своего несостоявшегося любовничка, и уставился в потолок спальни. С этим бедламом из борделей, венецианского стекла и безответной любви явно было пора заканчивать. В конце концов, он был взрослым здравомыслящим Ноем, который при желании может без особых усилий совратить любого члена Семьи, раз уж ему так захотелось чего-нибудь долгосрочного хотя бы… ну… лет на триста. — Я больше не собираюсь ни за что расплачиваться, — припечатал он вслух, подводя нелегкий итог своим размышлениям. — Достаточно того, что он меня так приложил — за правдивые сведения, между прочим. Адам тонко улыбнулся, поддернув свои нелепые в сочетании с общей небритостью щегольские перчатки, и ободряюще подмигнул ему. — Насколько я знаю своего сына, скажи ты ему такое, он открестился бы тем, что вы в расчете, потому что ты руку ему оторвал. — Что-то я не вижу, что он ощущает особенный дискомфорт от этого — все на месте, — признаться, сейчас Третий апостол ощущал себя как никогда брюзгой, самым занудным членом Семьи. Граф снова положил раскрытую ладонь ему на грудь, и вернувшаяся было с неприятными мыслями боль утихла. — В любом случае, оторвал бы мне тоже руку, раз так. Старик понимающе хмыкнул в ответ на его последнюю реплику и в итоге только вздохнул. Молнии при его прикосновении по телу разбегаться перестали, и он, будто поняв это (а может — зная), не стал отнимать руки. — Давай так, — предложил он примиряюще, и Тики понял — вот и оно, — когда будешь чувствовать себя нормально, напомнишь ему как-нибудь ненавязчиво про язык Ковчега. Хотел прийти победителем — пусть попотеет, верно? Это будет… мое ему родительское наказание за жадность, хорошо? Честное слово, Тики, одна встреча — и ты свободен как в поле ветер. Что скажешь? Микк равнодушно пожал плечами, глядя на старика-шалопая. Деваться ему все равно было некуда — Аллен был так или иначе нужен Семье, ведь даже если сейчас старик пришел в себя и перестал чудить, без своей частицы по имени Неа он мог слететь с катушек в любой день. Мужчина не совсем понимал, конечно, почему на встречу с Алленом все равно упорно посылают именно его, но еще одно столкновение он вполне мог пережить без непоправимых потерь для собственного самолюбия. Так или иначе, Малыш был важен для Семьи, раз уж о нем говорил весь Ковчег, и его ждал каждый Ной, пусть даже и помнили его весьма смутно. Разумеется, в некотором роде его ждали из-за Графа, но и сам он представлялся кем-то очень интересным. Близнецам понравится, цинично решил для себя Микк и вслух ответил: — Конечно, старик. Когда я смел вообще ослушаться твоих приказов? Адам одобрительно улыбнулся, кивая ему, и потрепал его по голове. — Вот и славно.

***

Разумеется, ничего славного в происходящем не было. У Тики по-прежнему болело все тело, и ему по-прежнему совершенно не хотелось двигаться. Наверное, если бы достопочтенный Гиппократ был жив, то вполне мог диагностировать у него меланхолию и заставить ее лечить. Не сказать, что мужчина имел бы что-то против теплых ванн, развлечений и массажа (по возможности эротического), но знаменитый целитель давно почил и, к сожалению, он был просто человеком, а не еще одним воплощением их многомудрого и всесторонне положительного Майтры. Посему оставалось лишь ждать возвращения домой и надеяться на то, что Роад своими страшными сказками о древних людях сможет его усыпить. Аллен сегодня запаздывал с обнаружением его персоны, хотя Тики не скрывался от слова «совсем», желая как можно скорее закончить со столь обременительным заданием. Право слова, он гораздо охотнее согласился бы истребить десяток экзорцистов, чем затащить в Ковчег одного этого… непонятно на чьей стороне находящегося человека. Впрочем, подходить к Уолкеру по своей инициативе мужчина и подавно не собирался, а то тот еще подумает, будто Микк его ищет, безумно влюбленный, обиженный и жаждущий мести. В этот раз местом «встречи» оказался вычурный ресторанчик с грабительскими ценами и излишне громким названием — «Грезы полуночи», кто бы мог подумать. Аллен сидел за карточным столом, когда Тики переступил порог этого заведения, и раз теперь надо было целенаправленно привлечь внимание юноши к себе, мужчина не стал мудрить. Он сходу заказал себе бутылку ликера и без особенного желания, но с подлежащей случаю улыбкой принялся обольщать местных красавиц. Те откликнулись моментально (кто-то даже узнал в нем молодого лорда), и вскоре он был окружен шумной компанией девиц, каждая из которых, наплевав на свое раздутое целомудрие, едва не выпрыгивала перед ним из своего платья. В итоге Аллен не замечал его присутствия, увлеченный игрой, целых полчаса, пока какая-то то ли Кэт, то ли Бэт, то ли вообще Мишель (он их всех называл исключительно «милые леди») не воскликнула восторженно, какой же, видите ли, господин Тики искрометный шутник. Как только этот возглас пролетел по залу, сопровождаемый смехом, нужный эффект был достигнут. Уолкер едва заметно вздрогнул, оставшись невозмутимым только для тех, кто его не знал, но явно приняв к сведению новость о том, что Третий апостол развлекается в одном помещении с ним, и поспешил закончить партию, ослепительно улыбнувшись своим соперникам по игре. Тики незаметно пустил под потолок из рукава своего пиджака черную бабочку, позволяя ей наблюдать за происходящим, и весь отдался общению с пигалицами на какую-то околопоэтическую тему. Кажется, их весьма интересовала нашумевшая история отношений Рембо и Верлена, и кто-то даже вроде хотел узнать мнение Микка по этому поводу. — Ах, господин Тики, — хлопнула ресничками очередная милая леди, — вот скажите, разве это не великий грех? Они ведь оба мужчины, это считается недопустимым. Содомия… — Моя дорогая, — Микк мимолетно приложился к руке девушки, заставляя ту зардеться от удовольствия, — это будет не по-христиански сейчас, однако в библии столько нестыковок и противоречий, — он с истинным наслаждением (впервые за вечер) прицокнул языком. — Но мудрые вещи есть даже там. Вы ведь знаете это знаменитое изречение, верно? «Бог есть любовь, и пребывающий в любви в Боге пребывает, и Бог в нем». Разве оно не доказывает, что любовь не имеет пола? Так же, впрочем, как возраста и времени. Малолетние мерзавки заохали и кокетливо захихикали, явно приняв последнюю фразу за намек, причем каждая — на свой счет. Мужчина стоически удержался от насмешливого закатывания глаз и откинулся на спинку своего стула, больше смахивающего на трон. Тиз под потолком хлопнул крыльями, растворяясь лиловым отблеском, чтобы снова оказаться в рукаве его пиджака, и Микк приготовился к тому, что цель его сегодняшнего визита в это тошнотворное местечко вскоре окажется совсем рядом. Он не ошибся. Аллен возник буквально за его спиной и едва не распугал своим неожиданным появлением стайку прикормленных Третьим апостолом прелестниц. Скулы его стали острее, а голова — рыжее. — Какой интересный разговор, — произнес он, кладя локти на спинку стула мужчины и устраивая на ладонях подбородок. — Можно присоединиться? Тики лениво вскинул голову, бросая на него короткий взгляд, и повел плечом. Костер внутри него плевался искрами во все стороны, но показывать это было бы глупо. — Если прекрасные леди не против, — обронил он, тут же теряя только-только начавшее подниматься настроение. С приближением Уолкера шрамы снова заныли, и нестерпимо захотелось немедленно отсюда ретироваться. Прекрасные леди распахнули ланьи глаза, разулыбались, преданно заглядывая мужчине в рот, и сказали, что, разумеется, к их беседе можно присоединиться, тем более что это даст им возможность узнать мнение еще одного представителя сильного пола. Мысленно Тики послал их к черту, думая о том, что сильный пол — это хороший фундамент (или крепкий потолок — в случае второго этажа) и качественный дубовый паркет, но вслух, конечно же, ничего подобного не произнес. Только сверкнул улыбочкой: — Что ж, тогда давайте знакомиться? — бровь Аллена дернулась в ответ на эту реплику, но он удержал на лице участливое выражение. — Тики Микк. Я вас тут раньше не видел, — он вскинул для пожатия руку, так и не удосужившись встать с кресла, и на секунду стиснул сухую тонкую ладонь юноши. Конечность от кончиков пальцев до предплечья прострелило болью от этого прикосновения, но улыбка так и осталась приклеена на губах. — Аллен Уолкер, — отозвался засранец самоуверенно, явно заметив, как дрогнула у Микка рука и наверняка списав это на волнение. Ну конечно, ведь разве у Ноя могло болеть что-то? Смешно же. Только пожар внутри полыхает, ну так то другое. Тики постарался не думать о том, что в его теле сейчас вопила от боли каждая даже самая маленькая косточка, потому что этот ублюдок находился рядом, и вернул свое внимание леди. Надо было пустить пыль в глаза, продержаться хоть полчаса в отчужденной манере, не сбиваясь на язвительности и болезненное шипение. Нельзя было показать степень своей обиды и злости, а уж тем более — своего вопиющего нездоровья. В конце концов, он был лордом, пусть даже узнал об этом лишь в двадцать пять лет, после своего Пробуждения. Шерил всегда, под любым предлогом, самыми невероятными способами подготавливал для Семьи запасные пути, и это было прекрасно. Отвлекшись на размышления о родне, Третий апостол временно позабыл о боли. Та снова отступила, отошла в тень, скрывшись под ребрами в каком-то странном умиротворении, и, когда отведенный Микком самому себе срок подошел к концу, мужчина даже не чувствовал желания выть от жжения в ранах. Леди в своей беседе давно перескочили с Рембо и Верлена на скандал с Уайльдом, Малыш мастерски поддакивал им и умело уворачивался от прямых ответов, а ликер уже стал слишком теплым, чтобы его распитие доставляло хоть какое-то удовольствие. Пора было приступать к цели своего визита. Изощренному лжецу ничего не стоит парой ненавязчивых реплик перевести разговор в нужное ему русло. Ухмылка здесь, понимающий взгляд там — и вот уже леди болтают о скандалах не среди писателей, а среди композиторов. Тики честно понятия не имел, почему мерзавки всегда так любили перемывать кости известным людям, но его это не особенно-то интересовало. Возможно, дело лишь в том, что эти люди, о которых сплетничают, — просто лучше самих сплетников, и тем хочется как-то их очернить? Хотя вообще-то Третий апостол определенно не считал связь Вагнера с Людвигом Баварским чем-то плохим. Скорее всего в нем просто говорила память прошлых жизней, хранящая в себе отпечатки самых разных эпох, и Микк абсолютно не видел смысла в нездоровом интересе, презрении и ненависти к «нетрадиционным отношениям». Даже словосочетание это ему было тошно, ведь кому какая разница, с кем ты засыпаешь и просыпаешься в одной постели? Тики вот спал один. — У вас потрясающие руки, кстати, — произнес он с наигранной веселостью, сверкая идеально выверенной улыбкой (эти руки хотелось исцеловать, но пожар в груди и молнии в теле останавливали). — Мой брат всегда говорил, что с такими руками рождаются музыканты, — эта фраза, обращенная к Малышу, была единственным, что Третий апостол мог придумать на не слишком здоровую и трезвую голову в качестве намека. — Скажите, вы на чем-то играете? Я вот только со скрипкой упражняюсь немного. Лицо Аллена дрогнуло на момент рябью на воде — и тут же вернуло свою невозмутимую доброжелательность. — Я действительно музицирую, — согласился он. — Мой отец очень любит фортепиано, и по возможности я его всегда радую. Правда, достойного аккомпанемента все никак не найду, — его холодная улыбка пробрала Тики до самого спинного мозга, но сдаваться было поздно. Вся эта их беседа стала снова полосой препятствий, едва ли не полем, которое все перекопано бомбами. Вот только намекали они друг другу на разные вещи. Впрочем, Аллен даже не намекал — он говорил прямо, и у Микка в связи с этим едва хватило выдержки не отреагировать так, как от него того ждали — не взорваться благим матом. Впрочем, у него и сил-то орать особенно не было, если признаться честно. Наверное, стоило даже поблагодарить свои боли за то, что те, лишая его энергии, не давали совершать глупостей. Достойного аккомпанемента никак не найдет… Ну-ну. Желаю удачи, ожесточенно подумал Тики, стискивая зубы и очень стараясь не сильно ими скрипеть. Хуже всего было то, что это точно говорил тот Аллен, а не кто-то, управляющий его губами. — Очень жаль, — вслух улыбнулся Третий апостол, и тут одна из леди, отвлекшаяся от основного обсуждения, заулыбалась им обоим. — Наверное, это у вас с детства наука? — спросила она участливо. — Мне вот маменька стала давать уроки, едва мне стукнуло шесть. Причем, она делала это сама, — поделилась пигалица, и Микк едва не рассмеялся, готовый ее просто расцеловать. И, видимо, что-то такое отразилось в выражении его лица, потому что девица тут же распустилась свежей розочкой и довольно заблестела глазами, а на лице у Аллена заиграли желваки. — С отцом — больше с юности, — однако ровным тоном отозвался Уолкер. Прекрасно управляющий своим голосом, он наконец не справился с лицом и метнул в Тики короткий и горячий злой взгляд. Ну что ж… — А вот матушка часто разучивала со мной детские песенки, это верно. Это было уже совсем близко. Так близко, что даже немного страшно. Тики готов был просто дернуться вперед и ухватиться за возможность пальцами. Потому что одна фраза сейчас… она могла сказать абсолютно все, одновременно не сказав ничего. Такая важная, эта фраза терялась в ворохе других слов, и еще надо было ее найти, увидеть, опознать. Третий апостол потянулся, чувствуя, как прошивает тело болью — как раскаленную иглу вогнали в позвоночник — и, не давая себе расслабиться и сморщиться от боли, давящей на виски и соображение, мечтательно прикрыл глаза. — О, я помню одну такую детскую песенку, леди, — наигранная веселость давалась все сложнее. — «Долог путь домой» называется, — нарочито жизнерадостно сообщил он и даже начал свистеть себе под нос знакомый до тошноты мотивчик. На эту песенку и был закодирован вход в Ковчег, когда ты в первый раз хочешь туда попасть. И когда только пробужденный Ной воссоединяется с Семьей, он должен вызвать Ковчег этой песенкой. Она подчиняет их странный дом себе лишь единожды (если дело не касается Графа, Роад и исполнителя), просто чтобы так лишний раз принять новенького в ряды Тринадцати. И после каждого Пробуждения, при котором по традиции присутствует вся воскрешённая Семья, именно пробужденный Ной, а не Мечта и не Адам проводит всех родичей назад, за границу времени и пространства. Вот только Аллен прежде явно об этом совсем ничего не знал. Что ж, хочешь жить — умей вертеться, с удовольствием подумал про себя Тики и сосредоточился на беседе о детских песенках. Теплый, а оттого противный ликер уже почти кончился, и скоро можно будет закруглить беседу, больше тут делать нечего. Свою задачу Микк, по своему мнению, выполнил — вон как Малыш прищурился на пустое окно, полускрытое за портьерами и не обнажающее ничего, кроме ночной черноты. Он задумался и лихорадочно размышляет, ну, а раз так, теперь можно капельку и расслабиться.

***

Суровая Лулу была необычайно понимающей сегодня и даже позволила себя погладить. Сидела у Тики на коленях, снова натянув на себя кошачью шкуру, и громко мурчала, пуская коготки в хлопковые брюки мужчины и подставляя изящную черную головку под ласковые касания. Они уже два часа нежились у камина, деля на двоих одно кресло и в кои-то веки даже не думая грызться. Кажется, Страсть была настроена миролюбиво, так что ее поведение не могло не радовать. В этой жизни Микк как-то по-особенному горячо и сильно любил их всех. Разное случалось в те или иные эпохи, но наука прошлой жизни дала ему такой опыт, о котором даже вспоминать было страшно несмотря на то, что этих воспоминаний не так уж много. Он, например, знал, что его звали Джойдо, а Шерила звали Дейзи, и фамилия их была Джонсон, а никакая не Камелот (фамилия Тики была сейчас Микк, но лишь номинально). Впрочем, дело не в этом. Тики не имел понятия, как вообще Неа ухитрился отрубить ему голову, что, разумеется, было к лучшему, но зато он прекрасно помнил, как влага жгла ему глаза и въедалась кислотой в острые скулы буквально за несколько минут до этого. Его всего просто сводило одной сплошной судорогой, корчило и выкручивало, он не мог сдвинуться с места, оцепенев от ужаса, а слезы все лились и лились, никак не прекращаясь, и эта боль словно вгоняла в его грудь кол за колом. Ему было страшно само осознание, что кто-то убил их всех — тех, кого он считал семьей. Не Семьей, а просто… близкими. И страшнее было только осознание того, что скоро придут за ним. Мужчина выдохнул, прикрывая веки и силясь развеять вставший перед глазами мираж, и запустил пальцы в черную лоснящуюся шкурку свесившей лапу с его колена Лулу. Та заурчала усерднее, вызывая улыбку у сидящего неподалеку за своими чертежами Майтры, в кои веки скинувшего балахон и оставившего его на спинке кресла, и заставила Микка шикнуть на близнецов, которые явно задумали дернуть ее за лениво подрагивающий хвост. На язык так и просилось умиротворяющее словечко «идиллия», и Третий апостол совсем было оплыл в кресле как прогоревшая восковая свечка, прикрывая глаза и расслабляя скованное ноющей болью тело, но тут кто-то энергично хлопнул дверью. Звук ударил по ушам, заставляя поморщиться и зашипеть, а раздавшийся следом задорный голосок Роад еще и вывел из себя Страсть, тут же протестующе мрявкнувшую и перекинувшуюся в свою темную ипостась. — Ну в чем дело, Роад?! — воскликнула она откровенно сердито, и Тики ощутил к ней иррациональный прилив теплоты. — Я только-только его убаюкала, а тут ты… — тут девушка вдруг недоуменно моргнула и уже тише выдохнула: — …все испортила. Микк коротко хохотнул и прицокнул языком, так по инерции и продолжая поглаживать Двенадцатую по спине. Та как сидела у него на коленях, так и продолжала, и Тики почему-то подумалось, что сестра слишком мало ест и слишком много работает, потому как весит словно не больше кошки. Сегодня вот пришла откуда-то и снова его стережет, будто мало ему Майтры и близнецов в надзоре. С того дня, как мужчина ввалился в их общую гостиную, вернувшись с последней встречи с Алленом, на которой пробыл с ним рядом аж два часа, Семья его берегла так, как если бы это он был Первым апостолом, тогда как самого Графа Правосудие просто-таки отругал. Это было странно, но Тики нравилось. Вот только подумать о новом ощущении снова не получилось, потому что Роад захлопала в ладоши и приказала близнецам бежать к Мудрости, чтобы тот трубил семейное собрание. Которое означало что-то определенно важное, хотя никаких признаков важности в комнате совершенно не наблюдалось. Или, может, мужчина их просто не видел?.. — Лулу, — он вздохнул, отчего-то чувствуя прилив энергии в теле, и осторожно сел прямо, — в чем дело? Мы же так хорошо устроились, — Страсть усмехнулась в ответ, щуря обычно строгие и цепкие глаза, в уголках которых сегодня притаились ласковые смешинки (господи, ласковая Лулу была удивительной! она ему явно нравилась), и Микк поспешно поправился: — Не то чтобы мне не нравилось, как ты сидишь теперь… — откуда-то от двери послышались смешки, и Двенадцатая закатила глаза, толкая его обратно. Тики поморщился, и она тут же виновато вздохнула, ерзая на его коленях. — Сиди, пожалуйста, — попросила девушка странно мягко, скашивая глаза в сторону двери, от которой мужчина из-за положения кресла видел только косяк, и морща нос. — Если хочешь, я опять перекинусь в кошку. Они тебе очень нравятся? — это был тот самый голос, которым стараются что-то скрыть. Интересно, что хочет скрыть от него Страсть, и о чем еще не заорала на всю комнату Роад? Явно какой-то дурацкий сюрприз. — В первый раз слышу, чтобы ты интересовалась моими увлечениями, дорогая, — лениво хмыкнул он, подводя итог своим размышлениям. — В чем дело, и почему все мои надзиратели так молчат? — Твои надзиратели не хотят тебя дергать, потому что в твоих болях присутствует соматическая составляющая, — сердито буркнул себе под нос Майтра, и Микк поморщился. Слово-то какое — в жизни не понять, что оно значит. Вот задаст когда-нибудь Одаренность ему вопрос, и Тики ответит также, загрузит его юридическими терминами и теософскими учениями. Он уже было смирился с тем, что ему никто ничего не скажет, но тут вдруг Страсть убито вздохнула и буркнула: — Четырнадцатый. И нет, Роад, — совсем кошкой зашипела она на протестующе взвизгнувшую Мечту, кажется, остановленную в своей не начатой тираде одним только ее взглядом, — я не буду поддерживать эту игру, ему нужен покой, а не твои дурацкие фокусы! — Но я думала, Тики станет немного легче, когда Аллен придет, — было слышно по голосу, что Роад надулась. Микк слабо усмехнулся, наконец понимая, откуда у него этот короткий прилив необъяснимой энергии, и не стал перечить Лулу Белл, покорно откидываясь обратно на спинку кресла и закрывая глаза. — Тики до сих пор никак от последнего свидания не оправится, — снова зашипела Страсть огромной кошкой. — Господин Граф велел за ним присматривать, — ах, видимо, в этом и было дело. Микк тихо засмеялся и приподнял веки, насмешливо глядя на девушку. Грудную клетку от вибрации гортани прошило спазмом, но он не обратил на это внимания. — И поэтому ты такая заботливая? — поинтересовался он совершенно не обиженно. Что удивительно, Лулу поморщилась и мотнула головой. — Ты балда, — заявила она обиженно. — Я просто… действительно беспокоюсь. Мы стали другими после… ну, того случая, — говорить о прошлой жизни в Семье не любили. Тики чуть улыбнулся и кивнул. Кажется, в кои-то веки Страсть чувствовала то же, что и он сам? Ведь если разобраться, они были весьма близки по своей природе, просто ушли в разные направления. Может, оттого между ними часто не было ладно? На гостиную опустилась мертвая тишина. Похоже, эта страшная смерть всех странным образом примирила, а раз так, можно сказать, что ублюдочный четырнадцатый апостол-недоделок хоть на что-то все же сгодился. — Я понял, — вслух отозвался Тики и для верности снова кивнул. Все же с Двенадцатой не стоит быть окончательно уверенным с первого раза. Лулу благодарно кивнула ему в ответ, на секунду всматриваясь в глаза, а потом, все также удерживая его в кресле (как будто он собирался сбегать!), привстала, выглядывая за его спинку. — Почему ты еще здесь, Роад? — сердито вопросила она. — Я же сказала тебе — проваливай! И Уолкера с собой забери! Тики от него всего корчит! Роад громогласно топнула ногой. — Это нечестно! Я Старшая! — в ее голосе явственно послышались слезы, а это грозило тотальным потоплением всего Ковчега, причем, в слезах Шерила, а не самой Мечты, потому что тот не будет знать, на чью сторону ему следует встать. Ситуацию следовало как-то попробовать урегулировать. Микк закатил глаза. — Меня не корчит, — силясь унять болезненный смех, подал голос он и вяло махнул рукой. — Не надо никого никуда гнать, Лулу, все равно сейчас обратно сюда все и придут, близнецы небось уже и без Вайзли всем раструбили, что Четырнадцатый нагулялся. — Но тогда надо отсадить его от тебя подальше, — рассудительным тоном заметил Майтра, до этого только молчаливо наблюдающий за тем, как члены Семьи перебрасываются гадостями и выясняют свои непростые отношения. — Давай двинем твое кресло к несущей стене. Аллен устроится в противоположной стороне, и тогда резонанса не будет. Поднимись, будь добр, — сам он тут же пружинисто подскочил на ноги, легкий и тонкий, заставляющий тут же вспомнить, что в большинстве своих жизней пробуждался девушкой. Вздохнувшему Тики пришлось ссадить Лулу со своих колен и сделать то же самое. Огромное мягкое кресло передвинули и тут же усадили мужчину в него обратно, при этом на пути к предмету мебели поддерживая под руку так, словно он был немощным. Думать так о себе было противно, а еще противнее было себя так чувствовать. Стоящий у порога Аллен, ожидающий приказаний от Майтры, куда ему сесть, наблюдал за происходящим молча, и только глаза у него были какие-то странно тусклые. Как будто он ушел в себя, о чем-то сосредоточенно размышляя. Тики знал это выражение на его лице — таким юноша (мужчина) был, когда решал какую-то серьезную для себя проблему. И как правило его все решения ничего хорошего для Микка не предвещали. — Сиди аккуратнее, — шикнула на него Лулу, отвлекая от созерцания происходящего (явно нарочно), и погладила по волосам, добавляя мягче: — Все будет хорошо, ты просто здесь побудешь со всеми. Собрание быстро закончится, и все пройдет. Третий апостол кивнул, не став отпираться. На самом деле все было не так уж и плохо, но он не имел желания вступать в какие ни есть споры. Он не отказался бы просто вернуться сейчас в свои апартаменты и завалиться спать. В последние дни он так сильно и быстро уставал, что это уже не на шутку его беспокоило. Майтра пытался как-то решить этот вопрос, но пока молчал, и иногда Тики даже казалось, что проще было бы просто переродиться. Вот только подводить Семью своим отсутствием именно сейчас, как это неосмотрительно сделал Гнев (хотя он был явно не слишком удачным в этом поколении — видимо, смерть сказалась), было… неправильно. Надо было решить проблему с Четырнадцатым, да и Граф… Нет, это было сложное поколение, и Тики ни в какую Колыбель в ближайшее время не собирался. В конце концов, он ужасно редко ощущал на себе (и в себе) эту обоюдную заботу о ближнем, и сейчас ему не хотелось ее лишаться. Не тогда, когда, пусть в сложный период, но все стало налаживаться. Вскоре гостиная стала и впрямь заполняться Ноями. Вернулись на свои места подле его сменившего локацию кресла близнецы, приземлился у ног Майтры на пушистый ковер Вайзли, заглянул в гостиную и в замешательстве застыл на месте Шерил, не знающий, куда сесть, потому что Тики и Роад находились в разных углах комнаты. Идущий следом Трайд подтолкнул его в спину и потащил к пустующему дивану у окна. Пришедший же одним из последних Граф привел с собой откуда-то из глубин черного города Фиддлера и Мерсима — эти двое соорудили где-то в одном из домов оранжерею и теперь целыми днями пропадали там. Аллен шагнул к старику еще как только тот переступил порог. Тики наблюдал за происходящим из-под ресниц и видел, как напряжена была Семья. Потому что Уолкер вдруг опустил глаза в пол, останавливаясь в локте от Первого апостола, и произнес: — Отец… здравствуй. Я… я хочу извиниться. Гостиная замерла. Все здесь знали, кто эти двое друг другу, и это было нормально. Никто не знал, как отреагирует на слова своего непутевого сына сам Граф, с момента появления в комнате только кивнувший всем и не проронивший ни слова. — Чувствуешь себя виноватым? — наконец изменился в лице старик. — Или прикидываешься? — Аллен опустил голову еще ниже, скрывая лицо за челкой, и Тики не удивился бы даже, окажись, что юноша стиснул зубы. — А я ведь тебе говорил, — между тем, так и не дождавшись ответа, прицокнул языком Адам. — За двумя зайцами, как говорится… — Пап! — неожиданная звонкость ударила по ушам, и Тики поморщился. Лулу Белл бросила на юношу сердитый взгляд и мотнула головой. Однако этот ее взгляд поймал господин Граф. И — завел глаза. — Мы все поняли, дорогая, — заверил ее он, в знак подтверждения даже кивая головой (Тики забавляла эта привычка — старик все пытался от нее избавиться, но у него совершенно не получалось). — Не беспокойся, я не буду затягивать. И он действительно не стал затягивать — редкий случай, Третий апостол был даже слегка польщен. На семейных собраниях были обязаны находиться все пробужденные Нои, даже те, кто находится при смерти, и это была не просто традиция, но насущная необходимость. Это не ужин, где все дурачатся. На собираниях делились новостями, строили планы и раздавали миссии, так что каждый член Семьи должен был знать о происходящем, иначе все в одночасье могло погореть. Сегодня говорилось в основе своей о Неа — рассказывалась вся правда, которую Тики со слов Роад и без того знал, да еще обсуждалась возможность отделения недоделка от Аллена (легко осуществимая, кстати сказать, хотя Третий апостол почти не слушал). Сделать это лучше было как можно скорее — завтра в Белом Ковчеге, присутствовать должны были не все… В общем, Тики полностью был свободен. И это было прекрасно. И все омрачило только то, что Аллен, когда все уже расходились, зачем-то попробовал завести разговор с ним. Разговор, который начинал уже явственно раздражать. Этот ублюдок за все время даже ни разу не поцеловал его сам, черт возьми! И это именно он сказал, что еще не время разбираться в их отношениях. Так чего он хотел теперь? Уолкер был бледен. Его лицо как-то странно искажалось в свете ламп, и на секунду оно даже показалось Микку похожим на те рожи, которые периодически (все чаще) приходили к нему во снах. — Я вижу, ты нашел свой аккомпанемент, Тики? — голос юноши был по-взрослому насмешлив (конечно, ведь он же помнил), но как-то… с какой-то странной горчинкой. Словно… разочарованный. Страсть, которая вызвалась помочь Тики добраться до комнаты, крепко сжала пальцы на его рукаве поморщилась. Микк же… он просто моргнул в совершенном недоумении. — Извини? — он правда не совсем понимал, о чем речь. Смутно вспомнилась не-шутка про поиск аккомпанемента (в жизни), озвученная в вычурном ресторанчике, но эта мысль не задержалась в голове надолго. Потому что стоящая рядом Лулу побледнела от ярости и выступила вперед, нависая над удивленно вскинувшим брови от такого напора Алленом и щуря свои колючие строгие глаза. — Он моя семья, и ему плохо. А ты… ты просто идиот! А я-то еще думала, как хорошо, что Тики тебя!.. — она грозно рыкнула что-то явное нелицеприятное себе под нос и ухватила Микка за плечо покрепче, свободной рукой доставая из кармана ключ и открывая врата прямо в его апартаменты. Микк благодарно ей улыбнулся, чувствуя себя как в каком-то вакууме. В ушах шумело. Он еще успел поймать недоумевающий взгляд Уолкера, прежде чем врата за ними закрылись, но как только в поле его зрения появилась кровать, все другое стало неважно. Ужасно хотелось спать, и еще — чтобы во снах перестали приходить чертовы рожи, которые, кажется, скоро начнут сводить его с ума.

***

Тики было хорошо. Тихо, спокойно, безбрежно. Как будто он плывет куда-то по огромной реке, и сопротивляться не нужно, ведь воды сами вынесут его куда надо. И боли никакой не было тоже, потому что у Тики не было тела, а значит — не было шрамов. Мужчина подумал, что было бы здорово остаться в таком состоянии навсегда, и что стоит попросить Роад иногда накладывать на него такой транс (если это дело ее рук, конечно). Здесь ничто не волновало, не трогало и не толкало на дурацкие поступки. Нужно было просто плыть и плыть дальше, не прилагая никаких усилий и неизвестно в какую сторону (да и стоит ли знать?), и чувствовать себя водой. Спокойное течение вдруг усилилось, и Тики ощутил, как всего его несет вперед и как его прошивает теплом — как будто тело появилось, но другое, здоровое. Он почувствовал, как кровь горячо толкается по венам, как электризуется что-то на кончиках пальцев, как… Его вынесло куда-то, и ничто превратилось в комнату, а река, которой он был, исчезла, и только сам Микк продолжал существовать. Только как-то странно — с телом, которого не было; с глазами, которых не существовало, но которые видели все. Комната, в которую он попал, была полностью белой, за исключением только черных зубчиков клавиш на огромном рояле, и ощущалась она совсем как дом. В смысле Ковчег. В котором совершенно точно не было такой комнаты, только если этот Ковчег — не Белый. Белые стены, белая мебель, белый рояль с черными клавишами — и Нои, выглядящие на фоне всего этого как огромные черные кляксы. Нужды осматриваться не было никакой — все было видно словно одновременно со всех сторон, как если бы сам Тики был комнатой и имел глаза даже на потолке. Эти глаза позволяли ему видеть Вайзли, Роад, Адама и Аллена. Родичи стояли посреди комнаты в подобии какой-то странной растерянности, словно оказались здесь впервые, тогда как Аллен сел за музыкальный инструмент и провел кончиком пальца по клавишам. Рояль тут же отозвался приветственной трелью, признавая в нем Исполнителя, и не-тело Тики прошило новым приливом странного тепла — словно это его коснулись. Или словно это почувствовал и сам Аллен, слабо улыбнувшийся своей маленькой настоящей улыбкой — той, которой Тики ни разу не видел на его лице за последнее время, — и кивнувший присутствующим. — Он здесь, — сообщил юноша удивительно тихо и покорно и показал на свою голову. — Я загнал его очень глубоко в последний раз, потому он не показывался все это время и только исподтишка подкидывал мне мои же искаженные воспоминания о том, как я его… — он неприязненно сморщился, словно вспоминать об этом ему было омерзительно, и Микк фыркнул. — В общем, надо его выкурить так, чтобы он появился в зеркале. Старик окинул Уолкера проницательным взглядом и задумчиво поскреб пальцем свою заросшую трехдневной щетиной щеку. Секунду он думал, а потом вздохнул, словно собирался повторить свои слова уже не в первый раз. — Тебе тоже будет очень больно. Аллен закатил глаза. — Ты еще вчера говорил об этом, слушай, — выражение у него было такое, словно он хотел поскорее со всем этим покончить и свободно свалить отсюда, а еще лучше — вышвырнуть посторонних из своего личного Ковчега и скрыться в неведомом направлении. — Мне не привыкать. И не надо смотреть так, — он отвернул голову, — словно ты меня отговариваешь. У меня есть куча важных дел и помимо Неа, с которым все слишком затянулось. Это ведь из-за него я… — он замолк и сжал губы. И Роад, молчащая все это время и только наблюдающая за ним жалостливыми глазами, заулыбалась, подскакивая ближе и садясь рядом. — Значит, это и правда был Неа, — полувопросительно воскликнула она. — Тот, кто ранил Тики! Верно? — она просительно заглянула в его лицо, и мужчина… увидел в глазах Аллена такую борьбу, что на момент ему стало страшно. И еще — захотелось подступить поближе. Он попробовал шагнуть туда, по направлению к роялю — и спустя мгновенье его словно принесло на нужное место порывом ветра. И боли не было. Аллен, кажется, только что решавший, соврать или нет, мотнул головой. — Нет, Роад, — виновато выдавил он охрипшим голосом. — Это был я, прости. Просто Неа… я ощутил прилив злости, она была его, но тогда я… я не смог в этом разобраться, ведь это… это было так похоже на мое собственное чувство! — Уолкер сокрушенно хохотнул и запустил себе пятерню в волосы. Тики внимательно следил за его шулерским лицом, оказавшись почти вплотную, и там было… столько всего. Столько того, чего самому Микку этот человек никогда прежде не показывал. И неужели сейчас он… волновался? — Я не хотел, — выдохнул Аллен, — честно. Чувствую себя нашкодившим малолеткой и не знаю, что делать, — он обернулся к так и стоящим посреди комнаты старику и Мудрости и до белых костяшек сцепил пальцы. — Прежде чем мы начнем… скажите, что с Тики? Это и правда так больно? Третий апостол выдохнул удивленно — как будто легкими всей комнаты или всех здесь присутствующих — и закусил губу. Это была просто привычка тела. Та самая, которую он заимел еще будучи Джойдо. Почему-то в таком состоянии прошлое воспринималось на удивление ясно. Тики оглянулся и нахмурился — видимо, это все-таки был не сон, в котором Аллен за него беспокоится и не считает его кем-то второстепенным. И если так, может, это реальность, в которой его не видели? Или что? Но ведь засыпал он в своей кровати. Вскинув руки и не увидев их, Микк хмыкнул. Кажется, он и был телом в своей кровати, так? И это был не сон… Наверное. Просто уж слишком живо и натурально все себя здесь вели. Он снова оглянулся на жующего губами старика и на любопытно озирающегося вокруг Вайзли, двинувшегося к теням в зеркале, которое не отражало присутствующих. Забавно до дрожи. Наконец Адам зябко повел плечами. — Он действительно очень болен, Аллен. Твое присутствие… очень нетипично на него влияет, на самом деле, — старик позволил себе короткий вздох. — Ему от него то лучше, то хуже. Майтра сказал, это психология, но шрамы от твоего меча так и не исчезли, хотя обычно на Ноях все зарастает. Мы выяснили, что это такое свойство твоего осколка, от которого, кстати, надо будет потом тоже избавиться. А отреагировал осколок так, потому что сам ты — тоже Ной, просто находящийся из-за Неа в неактивном состоянии, понимаешь ли. Вот только что с этим делать — мы пока не знаем. Аллен сжал пальцы до хруста и шумно, как-то даже судорожно вздохнул. Тики ощутил этот вдох каждой свой частицей и нахмурился. Психология? Это потому что сам Микк не хотел находиться рядом с ним? Или из-за его собственной обиды ему было больно физически? Вообще-то это было нечестно. По сути получается, что Аллен послушал Неа и ударил его, так? А потом, не разобравшись в произошедшем, свалил это на свою собственную злость и растерянность. — А я смогу его увидеть? — это было так, господи, боже мой, странно и дико приятно, что Тики ощутил внезапный прилив нежности к этому человеку, так нестерпимо похожего на мужчину, в которого он был влюблен. К этому юноше, которого он старался оберегать в детстве, но так и не смог защитить и спасти. — Так, чтобы он не узнал об этом, — вдруг добавил Аллен, совершенно нетипично отводя глаза и болезненно хмурясь. — Он сказал, что не хочет меня видеть, и я… я понял его. Но я за него беспокоюсь. — Вы просто два идиота, — вдруг закатив глаза, подал голос Вайзли, не отрываясь от изучения странного зеркала, в котором, сколько бы ни силился и как бы ни строил рож, так и не отразился. — Хочет он тебя видеть, хочет. Но никогда об этом не скажет. Он гордый и злоязыкий, а представь, как испортила его характер постоянная боль, — Тики от всей души пожелал засранцу подавиться собственными словами и наконец-то оказаться под молодым Книжником, которого его учитель опять потащил в Орден, и пообещал себе сделать ему какую-нибудь гадость. Он любил свою семью — и ненавидел, когда она лезла в его личную жизнь и всячески старалась ее поправить, наставляя на путь истинный то самого Микка, то того, с кем он был. Хотя с Алленом он, вообще-то, не был. Аллен же, морщась и отворачивая нос, трахал Неа, пока тот всех не убил. К горлу подступила комом было позабытая на момент обида (хорошо хоть обошлось без боли в не-теле), но мужчина поспешно стиснул зубы. Он не собирался распыляться на все эти глупости, еще чего. Раз уж оказался здесь, он хотел увидеть, как будут изгонять к чертовой матери из тела Малыша блядского Неа. Оставалось только надеяться, что он не проснется до этого момента, или что с ним там все-таки произошло. Сидящий за роялем Аллен слабо улыбнулся, как будто ободренный словами этого любителя шастать по чужим головам, и отозвался: — Да я заметил. — А я заметил, — охотно поддержал беседу Пятый апостол, — что мне даже не надо лезть в твою голову, чтобы вытащить Неа в зеркало, если хочешь знать, — он ухмыльнулся и поиграл бровями. — Неа здесь, и чем больше ты думаешь про Тики, тем четче дух нашего друга за стеклом и тем он злее, — это было сказано так, как будто в этом было что-то веселое. Впрочем, Тики не сомневался, что для Вайзли все так и есть. То есть Неа злило то, что Аллен думает о ком-то другом, а Аллен много думал о самом Тики? Интересно, а как Уолкер вел бы себя, знай он, что Микк за ним наблюдает? Или он знал? Но если так, почему никто этого не показал? Они что, решили разыграть спектакль для Микка с раскаяньем? Ведь, признаться честно, после слов про изгнание Неа мужчина особенно не слушал, о чем говорят на собрании. Хотя… Тики еще раз окинул взглядом лица присутствующих и скривил губы. Нет, это было слишком сложно, для него одного Семья не стала бы так без нужды утруждаться. Старик небось даже не подумал о чем-то подобном, так что… кажется, все в порядке, да. Между тем Аллен постучал себя по губам указательным пальцем и задумался. — И что? — выдал в итоге он. — Мне думать о Тики? Я и так думаю о нем больше положенного, — и тихо добавил: — Определенно больше, чем он думает обо мне. Роад прыснула, прикрыв ладошкой рот, и замотала головой. — Точно не больше, горемычный герой-любовник, — дразняще отозвалась она. — Так что подумать о ваших отношениях тебе определенно не повредит, — в ее голосе проскользнула нотка покровительственности, и девчонка тут же вспорхнула со своего места, прячась от вскочившего Уолкера за спину старика. И — добавила оттуда: — Жаль, я не увижу, треснет ли тебе Тики, когда ты наконец его поцелуешь! Хотя у него драться сейчас особо и сил-то нет. Аллен запунцовел, сжимая в тонкую нить губы, и вызывающе скрестил на груди руки. — Что значит «наконец»? — Да вся Семья знает, что ты его продинамил, — Вайзли махнул рукой и поманил кого-то из зеркала пальцем поближе к себе. — Променял на Неа ради общего блага, так сказать. Господин Граф, — он послал виновато улыбнувшемуся старику издевательский поклон, — делился, помнится, опасениями с Алчностью на этот счет, а наш папенька не мог не разболтать своей дочке, — кивок в сторону гордо вздернувшей нос Мечты. — А рассказать такую вещь Роад — это как раструбить на весь Ковчег. Тики подумал, что если бы у него было лицо, он и сам покраснел бы. По правде сказать, ему все-таки стало жарко, но это было совсем другое, он же не сидел перед Вайзли и все это не выслушивал. С другой стороны, особенно жаль Аллена все же не становилось. Может, потому что он заслужил? Впрочем, это было вполне приемлемое наказание за самодовольство. Микк зажмурился, чтобы прийти в себя (это не помогло), и вздохнул. Надо было сосредоточиться на изгнании Неа, верно? Когда они, интересно, уже начнут. Аллен махнул рукой, признавая свое поражение, и прицокнул языком. — Ладно, — покладисто сообщил он, — твоя взяла, ты кругом прав, а я думаю про Тики и надеюсь, что он думает про меня, — последняя часть фразы была сказана с направленной, видимо, на самого себя насмешкой, но Аллен, по всей видимости, был верен себе, потому что закрыл глаза и повернулся к роялю, трогая клавиши и нажимая на них как-то вяло, неритмично и, наверное, просто по привычке. А может, чтобы успокоиться?.. Интересно, он волновался вчера, когда увидел Тики впервые за последние дни? Или что? Третий апостол тряхнул головой и неимоверным усилием воли заставил себя перестать на него смотреть. В зеркале было что-то явственно интересное, и стоило направить свое внимание туда. Потому что там… появился Неа. Искаженный злостью, рябящий как круги на воде, разрушающиеся от ветра, и какой-то весь абсолютно белый, как будто с его кожи стерли краску. Он вырвался из глубин чужого подсознания, прижался к стеклу с той стороны и выругался, сотрясая вибрацией своего голоса всю комнату. — Выпусти меня! Выпусти сейчас же! Ты не понимаешь, что делаешь! Сам себе могилу вырыл, я же часть тебя! Я захвачу твое тело, убью их всех, а потом сотру ненужные тебе воспоминания, и ты все равно будешь со мной! Я же этого так хотел, и ты говорил, что меня любишь! Аллен молчал. Он бездумно водил пальцами по клавишам, как будто совсем не слушая изрыгаемые Неа проклятья, от которых воротило других членов Семьи, и как будто даже чему-то улыбался. — Не делай вид, что меня не слышишь! — еще пуще зарычал Неа, всматриваясь из зеркальной глади в его лицо. — И прекрати думать о нем, черт возьми! Он просто пародия на меня и Ману! Он не нужен тебе! Тишина в комнате стала словно бы осязаемой. Аллен сжал губы, как будто принимаясь думать еще усерднее, и Тики даже хмыкнул, не сдержавшись. О чем же таком мог думать Малыш, что Неа так это взбесило? Или вопрос был в том, чтобы вообще думать про Тики? Уолкер вдруг открыл глаза и посмотрел прямо в зеркало. И, бросив короткий взгляд на клавиши, наконец заиграл, вначале мурлыча себе мелодию под нос. — Это вообще-то ты пародия на него, — заметил он как бы между прочим, с задумчивым спокойствием перебирая аккорды какой-то смутно знакомой Тики минорной композиции. — Ты вообще знаешь, что я представлял его каждый раз, когда оказывался рядом с тобой? Потому что он был умнее, интереснее, своенравнее. И в нем нет вот этого желания пресмыкаться, да и не было никогда, — мелодия зазвучала громче, и Аллен замолк в своей тираде, вновь принимаясь безмятежно подмыкивать себе под нос. Неа морщился при каждом звуке как от зубной боли, а Тики узнал в ней песенку, которую мать Уолкера, Катерина, частенько пела, когда стряпала что-то на кухне. И еще ему было приятно, что Аллен так о нем говорил. Хотя, может, он всего лишь подлизывался? Даже если не знал, что Микк здесь, вполне ведь мог рассчитывать на то, что мужчине расскажет кто-то из троих присутствующих в комнате людей, которые все слышали. И ведь они все определенно имели возможности что-то такое выкинуть. Хотя сейчас родичи явно об этом не думали, и то хорошо. Тики перевел взгляд на зеркало и прищурился. Неа замолчал, зло сжав губы, и теперь просто методично бил кулаками по стеклу с той стороны, как будто намереваясь его пробить и вырваться. Микк оценивающе окинул его взглядом, признавая, что выглядит засранец в зеркале вполне осязаемо. Интересно, здесь он будет как призрак, или его сможет увидеть один только Аллен со своим проклятым глазом? Мужчина «шагнул» вплотную к зеркалу и всмотрелся в ожесточенное лицо недоделанного Ноя, так и молотящего с той стороны. По стеклу уже побежали нити извилистых трещин, пока тонких и малозаметных, но уже существующих, и Микк, издав длинное, одному только ему слышное «хм-м-м», протянул к ним руку — такую же прозрачную и несуществующую, как все его не-тело. Поверхность зеркала была шероховатой от повреждений, но с той стороны ничего не было — никакого света, ничего не сочилось… Только сеть шрамов на посеребренном стекле и самый ненавистный Тики за последнее столетие человек за его преградой. — А ты, я смотрю, как никогда упорен, — ухмыльнулся духу Микк, поигрывая бровями и будучи уверенным, что никто его не услышит — все-таки в его положении была определенная прелесть. Жаль только, он не может выпрыгнуть перед Алленом как чертик из табакерки. Неа вдруг отшатнулся от зеркала на секунду и весь съежился от злости, чтобы в следующую же секунду обрушиться на стекло всем телом и одним ударом утроить количество трещин на нем. — Ты мразь! Мразь! Мразь! Мразь! — не своим голосом заорал он. — И здесь отметился, и сюда притащился! Что, хорошо тебе с моими-то шрамами, а? Это я внушил Аллену, что вы с Роад лживые гады! Это я подарил Аллену свою злость, ясно?! Как тебе, нравится быть безумным? Ведь все Нои сходят с ума от этой гребаной Чистой силы! Тики в недоумении отпрянул, отскочил к ошеломленно застывшему за роялем Аллену и широко распахнул глаза. Вот же… Неа снова толкнулся плечом в стекло и все же разбил его, выскакивая наружу и бросаясь прямиком на них. Вот только сквозь Аллена он проскочил, да и бесплотному Тики вреда причинить не смог, отчего разозлился еще больше. Он был, как видно, всего лишь духом, возможно, даже менее материальным, чем сам Тики сейчас, и это было… забавно. Микк бросил взгляд на разбитое зеркало, которое, лишившись своей магии, стало лишь осколками стекла, и пожал плечами. Родные выглядели спокойными. Роад так и стояла рядом со стариком, сжимая его руку, сам Граф только сосредоточенно наблюдал за тем, как дух мечется не в силах покинуть комнату, а Вайзли… Вайзли сидел на полу по-турецки и вроде как дремал. Хотя, может, и нет — уж слишком гадливая усмешка играла на его губах. Аллен внимания на возгласы Неа больше не обращал. Один раз увидев, что тот ничего не может сделать ему, он вернул своему лицу непроницаемо-спокойное выражение, продолжил играть и больше не отвлекался на происходящее, только повторяя и повторяя раз за разом одну и ту же мелодию. Это была та самая песенка его матери, на которую тот Уолкер, как видно, из сентиментальности закодировал когда-то Ковчег и с помощью которой внутри него мог творить что угодно в зависимости от посыла. Чертов гений, которому повиновались здесь даже призраки. Недоделанного Четырнадцатого против его воли спустя уже полминуты потащило по направлению к Адаму. Он шипел, пытался броситься назад к зеркалу, рвался прочь, но сила Музыканта, вкладывающего в свое исполнение волевую составляющую, все равно тянула его в нужном направлении. Наконец старик сам шагнул вперед, отпуская руку обеспокоенно следящей за ним Мечты, и схватил Неа за запястье. Пальцы его сжались, сомкнулись на призрачной плоти разъяренного духа, заоравшего так, словно ему облили физиономию кислотой, — и прошли сквозь нее. Неа дернулся, в неверии глядя, как тает его тело, совершенно переставая существовать, и предпринял последнюю попытку обернуть все в свою пользу. Ринулся прямо на Графа — и исчез в нем, заставив его замереть на месте как окаменевшего и испугать всех присутствующих. Аллен тут же вскочил со своего места, Роад затрясла старика, пытаясь его дозваться, и только Вайзли, лениво приоткрыв один глаз, махнул рукой. — Не трогайте его, — посоветовал он, зевнув, — он сейчас там, внутри, борется со своей частицей. Как закончит с ним — так и очухается. Мечта закусила губу, отпуская рукав мужчины, и взволнованно сжала руки в кулаки. — А он точно… ну… победит? — поинтересовалась она осторожно, и Аллен тут же метнул в нее сердитый взгляд. — Не говори глупостей! — прошипел он, мотая головой, и направился к дивану. И — вдруг споткнулся на полпути, хватаясь за голову и обрушиваясь на колени. — Ч-ч-черт… Тики, все же проиграв себе, сочувственно поморщился и в волнении сжал кулаки, понимая, что произошло, как только кожа юноши посерела, и осторожно подошел ближе. Неа видел его, но другие нет, и это значит, что он… вроде духа? Неважно. Если Аллен не придал значения словам своего любовничка, он ничего не знает, а Тики… Тики может постараться ему помочь. Вскочивший на ноги Вайзли понимающе зашипел и помог Уолкеру добраться до дивана, который тут же был испачкан в кровь, и на который все дружно наплевали. Адам же так и остался стоять на месте с каменным лицом, только сжал руки в кулаки, и Третий апостол, оценив обстановку, осторожно приблизился к юноше, кладя свои не-руки ему на лоб, мягко гладя волосы — и тут же чувствуя, как его всего прошивает разряд знакомой боли, без которой было так спокойно и хорошо. Это была боль как в шрамах, только гораздо, гораздо сильнее. Конечно, Тики не выдержал в этом аду и минуты. Почти сразу же он отпрянул, закричав, и только успел заметить, как резко распахнул глаза подорвавшийся Аллен, а потом все внезапно стало черным-черно. Никакой реки, никакого не-тела, никаких звуков и, слава богам, никаких оскаленных в ухмылках безглазых рож. Только вязкая непроглядная темнота.

***

За окнами спальни стояла густая полночь, натуральность которой сходу Тики определить не сумел. Его вообще хватило только на то, чтобы разлепить глаза и тут же болезненно зажмуриться от приступа головной боли, разразившейся из-за ударившего в глаза света. Свет этот был не яркий, но все равно достаточно раздражающий. Тело как будто сковало, и было больно даже пошевелить пальцем, как это бывало обычно после Пробуждения. Тики помнил, как в последний раз отлеживался трое суток, дожидаясь окончательного зарастания стигмат — они у него кровоточили, стоило только резко повернуть голову, и из-за этого пришлось отказаться на время от человеческой ипостаси. Хорошо, Роад тогда неотлучно находилась рядом, на время даже прекратив свое наблюдение за обезумевшим Графом. Кто-то мягко погладил Тики по голове, заворковав что-то ласково-успокаивающее, и положил на его лоб, откинув назад растрепанные кудри, холодную влажную полотняную салфетку. Ручейки воды покатились Микку по вискам за уши, вызывая холодом мурашки по всему телу и заставляя дернуться и зашипеть. — Тише, тише, хороший мой, — его осторожно придержали за плечи, заставляя остаться на месте, и обтерли ненужную воду. — Прости. Я проваливаюсь даже в таких мелочах, но очень хочу помочь тебе. Просто лежи, хорошо? Тебе нужно отдыхать. Тики послушался, не став открывать глаз, и зарылся поглубже в подушки, спасаясь от света, жгущего даже через плотно закрытые веки. Его мягко мазнули шершавыми губами по скуле, погладили и стали перебирать его волосы. Определить заботящегося о нем человека по рукам было невозможно — затянутая в перчатку ладонь иногда задевала кожу, но ничего больше Тики сказать не мог — мозги совершенно не работали, хотя происходящее расслабляло. Рука вскоре исчезла, и мужчина протестующе заворчал. Поглаживания успокаивали головную боль, и ужасно не хотелось лишаться этого своеобразного обезболивающего, тем более что это вряд ли мог быть Аллен (хотя жаль, конечно), присутствие которого само по себе чаще доставляло дискомфорт. Значит, можно не бояться быть больным и немощным. К тому же… Тики уже, кажется, привыкал к этому состоянию. Не сказать, разумеется, что это было хорошо. — Я здесь, хороший мой, — поглаживания вернулись, и перина промялась под чужим весом. Невидимый надзиратель устроился рядом, перестав шуршать чем-то посторонним в другом конце комнаты, и Микк ощутил, как отпустила живущая в шрамах боль. Захотелось немедля податься навстречу ласкающей руке и прильнуть к ней, прижаться, чтобы чувствовать прохладу кожи. Головная боль как по какому чудесному волшебству отступила, отдавая место легкости, и на внутренней стороне век заплясали калейдоскопы из переливающихся стекляшек. Тики подумал, что это, наверное, просто головокружение так проявляется, пока он лежит, и тихо выдохнул в адрес своего визитера: — Перчатки сними, — слова выталкивались из горла со скрипом, но останавливаться он не собирался. — В больнице ты, что ли… Невидимый собеседник рассмеялся знакомым бархатом и послушно стянул перчатки. Судя по звуку, лайковые. И — тут же потрепал Тики по волосам. — Если господин Микк желает… — с беззлобной усмешкой в голосе произнес человек, многозначительно замолкая и обрывая себя другой фразой. — Так лучше? — его голос снова стал обеспокоенно-ласковым, как будто его обладатель хотел умаслить Тики или выслужиться. Или что-то выпросить. …какой Ной стал бы у него что-то выпрашивать, да еще таким нечестным, но приятным способом? Свободная рука визитера скользнула под одеяло, поглаживая обнаженную грудную клетку Тики, провела подушечками пальцев по широкой линии шрама, непонятно как унимая там боль, задела сосок… Рука была шершавая, как будто загрубевшая от долгой работы где-нибудь в кузне. Третий апостол шумно вдохнул, как-то почти судорожно, и почувствовал, как сами собой разъезжаются в улыбке губы. Он уже и забыл, как хорошо не чувствовать боль, жить без нее и делать что хочешь, потому как она почти неотлучно сопровождала его последние несколько месяцев. Его приоткрытый рот легко отметили поцелуем, больше походившим бы на чмок, если бы не горячо закушенная напоследок губа, и вот тут стало совсем хорошо. И даже больше, чем хорошо. Тики ощутил себя легким-легким, словно мог сейчас подняться над своим телом и улететь куда захочется. Правда, пожалуй, он бы просто остался витать по комнате и издеваться над своим все-таки не удержавшимся от соблазна сидельщиком. Право слова, в Семье на данный момент был только один Ной, который мог хотеть вот так поцеловать его, и этот Ной окончательно пробудился вчера. Или позавчера… неважно. Факт в том, что Тики, похоже, ему помог, раз тот тут козликом вокруг него скакал. Небось порешал все свои проблемы и подумал, что очередь дошла и до получения удовольствия? Хмыкнув неожиданному каламбуру, Тики осмелился еще раз открыть глаза. Свет уже не так сильно резал по нервам, так что можно было хоть что-то рассмотреть, и мужчина тут же скосил взгляд на устроившегося рядом Аллена, гладящего его грудную клетку и мягко улыбающегося. Все та же рыжая полоса отрастающих волос у пробора, все та же замысловатая пентаграмма (Тики помнил на ощупь губами ее восковую гладкость еще с бамбуковой рощи). И какая-то абсолютно новая, как будто даже совсем не наигранная по отношению к Тики нежность в каждом жесте. То, чего так не хватало горячо жгущему его своими обещаниями прошлому Аллену. — Все хорошо? — этот непривычно ласковый и какой-то словно просветленный Уолкер заставлял удивленно вскинуть брови и замереть в напряженном ожидании. — Как ты себя чувствуешь? Тики дернул уголком губ и, совершенно не чувствуя никакой злости (скорее, легкое злорадство, но и только) после увиденного в комнате управления, честно признался: — Лучше, чем мог бы в твоем присутствии, — это была истинная правда. Сидящий рядом юноша в этот раз действовал на него как живительный бальзам, и Тики не отказался бы, реши тот обгладить и обласкать его всего. — А ты, я смотрю, решил воспользоваться тем, что я не могу тебе сопротивляться? Аллен склонил голову набок, заправляя мужчине за уши свалявшиеся пряди (боже, надо было срочно столкнуть себя с кровати и пойти искупаться), и с невеселой улыбкой поинтересовался: — Я настолько тебе противен, что ты и правда так думаешь? — это звучало так, словно он хотел добавить в свой тон игривости, но не получилось. Маска треснула, или очередной ход конем? Третий апостол скривил губы, принимая нарочито сердитый вид. Его продолжали гладить, и это главное, так почему бы не выяснить все от и до, пока есть такая возможность? — Ты идиот или прикидываешься? — хмыкнул он, чуть приподнимаясь. — Хочешь я обрисую тебе, как вижу происходящее? Парень, который тебе нравился, трахался с твоим соперником, а тебе вешал лапшу на уши больше двух лет, при этом даже не поцеловав тебя ни разу. В дальнейшем этот парень тебя не помнит, конечно, хотя ты наблюдал за ним кучу времени после своих кончины и перерождения, а потом вообще грудину тебе раскурочивает. Хотя, между прочим, если хотел поквитаться око за око — ты мог бы просто точно также руку мне оторвать, — он говорил со вкусом, сочно, все это время вглядываясь в лицо сидящего рядом юноши, так и продолжающего скользить пальцами по его шрамам. Аллен вздохнул. Он вообще как-то подрастерял свою невозмутимость, как будто… действительно беспокоился? — Я тебя не помнил, вообще-то, давай начнем с этого, — заметил он наконец спустя целую минуту молчаливой ласки, продолжаемой словно по привычке. — Ты об этом сам сказал. И ляг обратно, пожалуйста, а то вдруг… — он закусил губу, и Тики подумал, что таким юным Аллен нравится ему даже больше — не настолько он стал непрошибаемый, каким был прежде. — Ничего мне не сделается, — Третий апостол пожал плечами, осмеливаясь даже устроиться в наполовину сидячем положении, и облизнулся. В горле пересохло. Он был близок к очередному поцелую, которого собирался добиться от этого мальчишки, раз уж тому наконец хватило совести ощутить себя виноватым, но пока для этого было рановато. — Ты просто продолжай гладить. Аллен вздохнул и послушно присел еще ближе, практически прижимаясь к нему боком. Стянул с головы уже ставшую теплой салфетку, отложил ее на тумбочку и снова зачесал назад волосы, чтобы те не лезли в глаза. — Мне жаль, — тихо, но предельно четко произнес он, почти прошептал Тики на ухо. — Я действительно этого не хотел. Я просто думал довести все до нужного момента, завершить ритуал и наконец быть с тобой. Чтобы ничто не мешало. А потом… ты и представить не можешь, что я почувствовал, когда увидел… он тебе голову отрубил и положил к тебе на колени. А сам стоял рядом и меч вытирал. И все, о чем я мог тогда думать, это — боже, какого черта этот ублюдок наделал, а как же Мана, как как же все, — юноша замолк и уткнулся носом ему в шею, горячо выдыхая и обнимая его поперек груди. Третий апостол рассеянно приподнял руку и погладил подушечками пальцев его запястье. — А я? — усмехнулся он едва слышно. — Я же… мы с Роад за вами наблюдали кучу времени. И я все помню. Я даже не помнил тебя, а все равно… продолжал испытывать привязанность, — это было горько и неудобно вспоминать сейчас, но это следовало наконец выразить, тем более… теперь он это мог. — И как я злился на этого блядского клоуна, который вам со стариком мешал, и на самого старика, который звал твоим именем не тебя, а собаку… Я старался оберегать вас, но постоянно отлучался в самые важные моменты. И я… не смог тебя от этого спасти, — Тики вскинул руку и провел кончиком пальца по скуле юноши, очерчивая его шрам. Аллен слабо улыбнулся и подался ближе, приоткрывая губы. В мужчине все сладко замерло, когда его снова мягко поцеловали (совсем не так, как Неа, между прочим, а гораздо, гораздо медленнее и приятнее, словно хотели растянуть удовольствие). Он зарылся юноше ладонью в волосы на затылке и притянул его к себе. По телу прокатилась волна живительного жара, и параллельно с этим Уолкер снова зашептал как-то почти горячечно, что не знал и не хотел. — Я считал то, что делаю, ужасно важным, — признался он, чуть отстраняясь и снова поглаживая Тики по груди. От предплечья до живота, от предплечья до живота… — Даже в комнате, когда мы пошли туда изгонять Неа, я еще думал, что у нас есть время, потому как впереди столько жизней. А потом… — он резко себя оборвал. — Ты был там. Ты мне помог, когда меня начало корчить из-за стигмат. Как ты это сделал? И зачем? Я же… я за тебя испугался. Тики сжали в крепком объятии, как будто боялись отпустить, и снова наградили поцелуем. Это был третий поцелуй за сегодняшний день и четвертый — за все их знакомство. И казалось, Аллен едва сдерживается. — Может, это все из-за Чистой силы? Майтра говорил, такое возможно. А я… Я просто хотел помочь, — отозвался Тики тихо. — Думал, меня никто не видит. Да никто кроме Неа и не увидел. А он так разорался, когда я его поддразнил, — признался он с тихим смешком. — Потому и начал наваливаться на зеркало плечом. А потом старик и это все… — Ты в отключке пролежал два дня, — прервал его юноша, поджав губы. — Тут с тобой была Лулу тогда, и она сказала, что тебя жутко корчило, пока мы были в Белом Ковчеге. А, так вот что заставило его быть таким мягким и добрым. Тики едва сдержал недовольный вздох. Он даже на какой-то момент ужасно разозлился на самого себя, что больше не сердит на Аллена, но из этого совсем ничего не вышло. — А так всех Ноев от Пробуждения корчит, — именно поэтому отозвался мужчина нарочито легкомысленно. — Но можешь поблагодарить меня за помощь. Не знаю, как я это сделал, но я, кажется, молодец? — он вопросительно вскинул бровь, наблюдая за лицом собеседника и усмехаясь. Надолго ли его хватит? Тики хотелось, чтобы к нему прикасались как-то более… по-другому? Наверное, он просто хотел какого-то более веского доказательства, чем просто поцелуй. Смешно представить, в кого этот змей его превратил — апостол Удовольствия считает занятие любовью достаточным доказательством искренней привязанности. А ведь такую привязанность может любая шлюха продемонстрировать. — Ты мой спаситель, — Аллен тихо рассмеялся и лукаво прищурился, как будто только что увидел его насквозь и теперь точно знал, что говорить и делать. — Оградил меня не только от радостей повторного Пробуждения, но и от нового выяснения отношений, и за такую щедрость я готов делать все, что ты хочешь, — его голос стал ниже и глуше. Тики хмыкнул, чувствуя, как тело тяжелеет, стоит только юноше погладить его по животу и спуститься к кромке начавшего натягиваться белья. Не слишком ли рано Малыш решил, будто может вытворять с ним такие вещи? Хотя если это было чтение мыслей, то оно работало даже слишком хорошо. Уолкер цапнул Тики за ухо, посасывая мочку, и бархатно выдохнул: — Ты всегда спишь в таком виде? Мужчина закусил изнутри щеку, чтобы не застонать, потому что это было слишком близко к тому, о чем он несмотря на все свои загоны и обиды мечтал уже столько лет (господи, наконец-то все это дерьмо закончилось), и намекающе отозвался: — Обычно я сплю нагишом, — и, подумав, добавил: — И ты можешь помочь мне прямо сейчас, если сопроводишь в ванную комнату. Боюсь, я пока не слишком твердо буду стоять на ногах. На какой-то момент он снова почувствовал себя семнадцатилетним мальчишкой, только-только пробудившимся и почти сразу увидевшим в доме своего брата статного рыжего засранца, который теперь стал седым и только начал возвращать себе былую завлекающую яркость. Ничего (наверное) не подозревающий о его мыслях Уолкер в ответ на эти слова плутовато улыбнулся и спустился рукой на его белье, чуть сжимая плоть и заставляя мужчину шумно вздохнуть. Наспех придуманный намек определенно был понят до мелочей, и Тики даже стало интересно, получит ли он свое желаемое. Аллен поцеловал его, а потом, отстранившись, откинул одеяло и соскользнул с кровати. — Иди сюда, — позвал он, протягивая руку и помогая Тики встать на ноги. Они вместе дошли до ванной комнаты (причем, Микк чувствовал себя восхитительно здоровым, хотя еще с полчаса назад не мог и пальцем пошевелить, и вполне способен был сделать все сам), где была вмурована в пол большая ванна. От воды шел пар (кажется, кто-то из прислуги недавно заменил ее) и душисто пахло травами. Третий апостол без стеснения стянул с себя белье и осторожно присел на бортик, чтобы тут же привычно соскользнуть вниз. Тут было совсем неглубоко, и потому можно было откинуть голову на пол, устроившись в углу, что он и сделал. Аллен окинул его длинным взглядом и усмехнулся, склоняя голову набок. — Я беру губку? — поинтересовался он с неловкой усмешкой. Тики дернул плечом в ответ, посматривая на него из-под ресниц. — Было бы неплохо, — неожиданный флирт приносит огромное удовлетворение, особенно если ты представляешь, что будет дальше и чем все кончится. — Но для начала тебе тоже неплохо было бы раздеться, — заметил мужчина. — Здесь тепло, даже жарко, — он проследил за тем, как Уолкер, хмыкнув, послушно снимает рубашку и как дергает уверенно ремень брюк, и окончательно убедился в том, что тот Аллен, прошлый, стал частью нового Аллена. Их жесты смешивались, интонации сменяли друг друга, и это было… божественно. Обнажившись, юноша опустился в воду и, мельком взглянув на свою левую руку, нахмурился. Тики ждал. — Я точно не сделал тебе больно сегодня? — шагнув к нему и присев рядом (ему вода так была по грудь), выдохнул Аллен тихо, скользнув по потяжелевшим от пара волосам Микка левой рукой (прежней, но другой, совсем настоящей и словно татуированной от кончиков пальцев до предплечья). Скользнул — и замер. Неужели… Третий апостол медленно качнул головой и вперил в него длинный взгляд. Он, черт побери, предвкушал то, что должно было произойти дальше, и внезапная робость Уолкера перед ним только подстегивала. Аллен был его, Неа больше не существовало, так в чем же дело? Мужчина подался вперед, наслаждаясь теплым шумом воды, и потерся о бедро юноши. — Ты забыл губку, — шепнул он, улыбаясь, и положил руки ему на грудь. — И поцеловать меня. И еще — что я льну к тебе как собака, наплевав на свои обиды, и что на самом деле мы пришли сюда не купаться, — Четырнадцатый на это только коротко рассмеялся, наконец прижимаясь к нему всем телом, и огладил шрамы у него на спине. Тики весь выгнулся под его рукой, выдохнул — потому что рубцы не болели, но все равно продолжали… чувствоваться — и засмеялся, когда ему между ног вклинилось острое колено. Вот так стало намного лучше. Так стало… ближе. — И на что же ты в таком случае рассчитываешь? — глаза Аллена были так близко, что Микк с чистой совестью утонул в глубоких серых радужках и наконец окончательно перехотел ругаться, выяснять отношения и выть от злости на всех вокруг. — Если я скажу, что рассчитываю на всего тебя, как ты на это посмотришь? — откликнулся от лукаво, дотягиваясь и мягко целуя Уолкера в губы. Тот расцвел искусительской улыбкой, во всю мощь разворачиваясь своим разрушительным мародерским обаянием, и заерзал на его бедре, коротко вздыхая. Словно вот так просто понял и принял, что между ними все как… как прежде, но вместе с тем — совершенно иначе. Потому что теперь они оба могли сделать гораздо больше. — Определенно положительно, — отозвался Аллен, соблазнительно поводя плечами и сползая назад. Тики игриво прикусили кадык, лизнули ямочку между ключицами… Мужчина расслабленно ухмыльнулся и потрепал Уолкера по волосам. В груди разливалось тепло. — Теперь ты — мой милый маленький Ной, да, Аллен? — поинтересовался он дразнящим тоном. В конце концов, он мог это себе позволить — юноша соскользнул рукой по его торсу и теперь гладил пах, водя кончиками пальцев по тонкой дорожке волос от напряженной плоти до самого пупка и довольно кривя тонкие губы. — Посмотрим, кем ты будешь через десять лет, — парировал он невозмутимо и, ущипнув Микка за сосок, нырнул под воду. Мужчина охнул, когда его обхватил горячий и мягкий рот, и вцепился своему соблазнителю пятерней в волосы, под водой ставшие похожими на красивую водоросль или красно-белый коралл. Что ж, даже если ночь за окном его спальни была фальшивой (ведь это чертов Ковчег, и здесь все может быть), то, как она проходила, ему дико нравилось.