Кармакод. Introduction generale (Общий пролог)

Между церковью святого Якоба и в меру набитым туристами интернациональным баром «Фиддлер» на первый взгляд не обнаруживалось ничего, кроме тротуарной мозаики из плиточных квадратов и ромбов, клумб с ярко-красными летними цветочками и двух деревьев с пышными круглыми кронами. Конечно, тут также нашло себе пристанище неисчислимое множество велосипедов, новых, потрепанных и давно брошенных своими хозяевами ржаветь на открытом воздухе. Но это привычное зрелище для любого, мало-мальски населенного уголка страны. А непривычное — тем, что рядом с чужими двухколесными друзьями ошивался Данаис. Он долго и придирчиво выбирал себе транспортное средство, остановился у одного модного спортивного байка с рамой пронзительного черно-зеленого цвета (чем поверг своего близнеца в шок), пригнулся и что-то высматривал на украшенном маленькими плюшевыми игрушками руле. Юрген, даже если и хотел это как-то прокомментировать — благоразумно отмалчивался и только нервничал, что кто-нибудь их, без пяти минут воришек, заметит. Однако улица пустовала как по заказу, а Данаис, удовлетворенный коротким бесконтактным осмотром, пустил в ход уже и руки: тронул педали, потом пощупал седло, обтянутое на случай непогоды чехлом из толстой прорезиненной ткани, продавил его в нескольких местах… и достал из-под чехла небольшой округлый предмет. — Ноги-ноги, — отрывисто сказал он брату и сам уверенно зашагал в сторону церкви. — Что ты искал? Ключи? — Юрген догнал его и неуверенно уцепился за руку. Всё еще нервничал, не понимая, что происходит, но не хотел слишком показывать это. — Это не ключ. Однако нужный замок он отопрет, — Данаис показал ему найденный под велосипедным седлом предмет, но слишком быстро: тот округло блеснул и исчез в кулаке. — Ну и что это такое? С каких пор ты играешь в таинственность и загадочность? Очень, кстати, раздражающие. — Мы пришли, — Данаис указал на низенькую наклонную дверку, похожую на вход в крестьянский погреб. Дверка врезалась в поперечный неф церкви, чуточку кривая, скошенная по углам и сделанная из двух половинок грубого необработанного гранита — а не дерева и стекла, как все двери кругом. Ручки на ней не было, а на предположительном месте ручки кто-то глубоко вырезал или выжег четыре буквы, для искушенного взгляда мгновенно складывающиеся не в слово, а в цифры, римские цифры: CVII. На мысль о выжигании (практически невозможном, так как гранитные булыжники обыкновенно не горят, да и расплавить их нелегко) наводила, однако, жирная черная копоть, заполняющая борозды всех четырех букв. — Мы по адресу, — ответил Данаис на чье-то немое недовольство, горячо сверлившее ему затылок. — Это… если можно так выразиться — вывеска. Бар называется «107». — И почему он так странно называется? — Он очень старый. Основан в сто седьмом году. — От Рождества Христова? — Нет. Еще до нашей эры. Входи первым. — Подожди. Почему бар находится именно здесь? Как могли над ним построить церковь? — Бар находится не здесь. И сложно описать в принципе его расположение в известном тебе пространстве. Но в бар ведет множество путей с земной тверди. Преимущественно эти дороги начинаются в соборах и костёлах — в них средоточие необходимой силы для перехода. — Мне страшно. И не слишком-то нравится всё это. — Я знаю. Доверься мне. Объяснения потом. Так надо. — Я не верю в сказки, но… туда, куда мы идем — мы встретим не людей? — Да. — Зачем ты нашел этот бар? — Я искал помощи. А люди помочь не захотели. И я обратился к другим силам. — Как ты его нашел?! — Я хорошо искал. — Лучше бы ты так же хорошо искал помощи у соцработников… — Мы обсуждали это сто раз. Мы сбежали из приюта, потому что воспитатель пытался запереть тебя в душевой, не выпустить оттуда, пока не… Хорошо, что я следую за тобой всюду, словно тень. Этот ублюдок не заприметил меня спрятавшегося в соседней кабинке. — Ты убил его. — Он ударил тебя в живот, пытаясь поставить на колени. Он хотел, чтобы ты… — Я отлично, черт тебя побери, понимаю, чего он хотел! — истерично выкрикнул Юрген и осекся, перебитый очень тихим шепотом. — Ты очень красивый, Юрген. Мы не пошли в органы соцопеки, не мечтали о новых родителях, избегали любых контактов со взрослыми. Потому что ты… слишком красивый. Они сходят с ума, присмотревшись к тебе, заглядевшись. Еще пять лет назад тебя можно было без труда смешать с толпой девочек — и ни один шпион или детектив не заметил бы подвоха. Пятнадцать лет я охранял тебя от каждого, кто пытался завладеть тобой… как девочкой. Я научился такому, о чем в культурном обществе говорить не принято даже за закрытыми дверьми и задернутыми занавесями. Я убил того воспитателя, потом убивал водителей автобусов, продавцов в закусочных и разных мутных джентльменов, то и дело выскакивавших тебе наперерез из дорогих автомобилей. Я… не знаю, как я это делал. Меня переполняла неистовая ярость, едва я соображал, чего им от тебя в очередной раз надо. И я желал, чтобы их сердца ускорились тысячекратно и лопнули от перегрузки. — Почему они никогда не хотят этого от тебя?! — Я не знаю. — Мы ведь похожи, Данаис! — Я не знаю… — Как две сраные капли воды! — Я не знаю. Я ничего не знаю, — повторил Данаис в четвертый раз и потянул сжавшегося брата к своей груди. — То есть я не знал. Но теперь мне точно известно одно — эти существа не обидят тебя. Не обидят нас. Я попросил защиты. Они не как люди. Они не позарятся на твоё тело и лицо. — Я слышу тебя. И услышав — боюсь еще больше. — Почему? — Потому что в таком случае они будут теми, кто впервые позарится на тебя, а не на меня. Данаис замолчал. Юрген догадался. О чем еще он мог догадаться, в чем лучше признаться сейчас, до того как дьявольская дверь будет отворена? — Я люблю тебя. — И я тебя. — Нет, ты не понял! — Ты впервые с начала перепалки проявил горячность. Эмоции… — Юрген обвел одной ладонью его щеки и подбородок. Подбородок дернулся. Юрген прижал вторую ладонь, будто успокаивая. Медленно кивнул, прикрываясь длинными ресницами. Потупил глаза в пол. — Я предпочитаю не думать об этом, Данаис. Я не готов. Но когда буду готов — ты узнаешь в ту же секунду. — Почему… — Это не взаимность. А моё любопытство. Ты подаришь мне то, от чего так ревностно оберегал всю мою жизнь. Я не знаю никого, кроме тебя, и знать не хочу. — Без любви я буду тебе противен. — Любовь как раз есть. Но нет страсти, нет огня. Пока. Ты легко разожжешь их в моей груди, когда придет время — так же легко, как взрываешь сердца в грудных клетках других. — Теперь боюсь я. — Пойдем в твой бар. Покажи только как. Данаис отнял его руки от своего пылающего лица и переложил в них свою так и не названную находку. — Монета? — Юрген недоуменно подбросил ее и поймал. На аверсе находилось детальное изображение голого мертвого древа, туго обвитого змеем, на реверсе — копьё, воткнутое в землю древком вниз и зазеленевшее на стальном наконечнике. По краю и аверса, и реверса шла тонкая неразборчивая вязь каких-то символов, залезавшая также на монетный рант. — Какая большая. И странная… Оплата Харону, перевозчику в подземный мир? — Мы собираемся не в царство мертвых. И ты держишь в руке не погребальную монету, а золотой сестерций. Золото, за которым веками безуспешно охотились алхимики — тысячной пробы. Без примесей. Абсолютное. — Римский сестерций? Что-то припоминаю. Но в учебнике античной истории его чеканка была другой, да и состав монеты, ее сплав… — Нет. Конечно нет. Люди так и не смогли выплавить химически чистое золото, они грязны, и их металлы — так же грязны. Сестерции, подобный этому, чеканит монетный двор «Aureole & Wings». А одноименный банк является эмитентом. — Какой двор, какой банк? «Нимб и Крылья»?! — Да. — Значит… — Да. Чеканят деньги на два лагеря. И мы встретим в баре членов обеих враждующих фракций. — А у кого из них ты попросил защиты? — У темных. Юрген вздохнул, вынужденно проглатывая всё, что подумал о собственном непутёвом брате, и сунул монету в узкую щель, зиявшую между двумя половинками каменной двери. Сестерций бесшумно провалился туда, а дверь — отворилась вовнутрь, обнажив блестящие черные ступени, полукругом спускавшиеся куда-то… в никуда. В Ничто. — Я всё еще не уверен, что это хорошая идея, Данаис. Ничто побагровело и заклубилось, не соглашаясь с ним. По ступеням начал стелиться красноватый туман, поднимаясь выше, к самым его ногам. Данаис молчал. — Мы еще можем повернуть назад? Отказаться? На свете достаточно мест, где мы могли бы спрятаться и жить, не мешая никому. Данаис молчал. Он хорошо знал ответ, подсказанный городом. Прятаться сложно, всё сложнее. И прятаться давно уж негде. Юрген подрастет еще, и его красота затмит не только человеческие разумы, но и свет белый. Нужно срочно что-то решать, действовать. Пока его собственный разум не полностью затмился любовной горячкой, манией похоти и томления. — Хорошо. Я не хочу, чтоб ты толкнул меня вниз. Я иду. — Я не толкнул бы. — Я читаю каждую твою мысль, как главу в раскрытой книге. — Это только мысль. Не преступление. — Мыслепреступление, — мягко поправил Юрген и потащил его за собой в красное Ничто.