Кармакод. Introduction generale (Общий пролог)

Ему чудится, он бывал здесь сотни раз. Запах древесных опилок, мускатного ореха и очень горьких трав — всё выплыло воспоминанием из детства, но детства в какой-то прерванной жизни, где они с братом не остались сиротами сразу после рождения и не попали в приют. Та, другая мать, не отказавшаяся от него и Юргена, приходила сюда, укладывала младенца (почему только одного и где в это время обретался близнец?) на дощатый, пропитанный пивом стол, заказывала мутное крепкое пойло с эффектом анисового ликера, возможно, даже греческий узо — и пила его в одиночестве, не закусывая ничем. А он лежал в тонкой пелёнке, не спал, но и не плакал. Разглядывал тёмные потолочные балки со свисающими с них связками сушеных грибов, болиголова, кориандра и чеснока, всё вперемешку. Где-то сбоку о каменную барную стойку стучали пенные кружки, бармен отдавал их по три-четыре сразу и забирал затем пустые, а плату за напитки — звонкие золотые монеты — благодарные клиенты бросали на дно кружек. И бармен снова наливал в них доверху свежее пиво. От золота оно пенилось сильнее, приобретало насыщенный привкус мёда. Или привкус солнца. Но откуда он знает? Он что, пил алкоголь, будучи новорождённым? Данаис скривил губы: видение прошлого или что это было… наваждение, застлавшее его всегда ясный ум - вызвало только отвращение. Быть ребенком — непозволительная слабость. Вынужденная, но, к счастью, временная. Без разницы, во второй раз он попал в бар или в сто второй. Здесь темно, но отнюдь не страшно. Вот и толстые потолочные балки железного дерева — всё те же, хотя кажется, будто они немного просели и опустились. Но ничего с ними, конечно, не случилось: просто он вырос, и потолок поневоле приблизился к его голове. И связки кориандра с чесноком тоже пышно разрослись и оплелись паутиной. Глаза привыкли к полумраку и увидели намного больше. Например, мягкий мерцающий свет испускает красная пыльца, окутывающая стены — и это единственное освещение здесь: ни электрических ламп, ни свечей в высоких канделябрах, ни открытого очага с ярким пламенем. Ему почти нравится. Как нравятся длинные столы и стулья с высокими резными спинками. Они тоже сделаны из дерева, крепкого, добротного и сильно потемневшего от времени. Они ничем не светятся, но явственно лучатся теплом, вызывая желание прикоснуться, а ещё лучше — облокотиться или присесть. Однако в этот час посетителей, желающих насладиться средневековой готической атмосферой и уникальными местными напитками, немного — трое, и все они столпились за полукруглой стойкой в центре бара. Он отпускает руку Юргена и торопится туда. Он хочет попасть в поле зрения бармена первым, это очень важно, крайне важно, от этого зависит дальнейшая их судьба. Потому что он соврал. Этим существам ценна человеческая плоть. Они так же уязвимы в моральном плане и подвержены недугам симпатий, любви и страстей. А Юрген… властелин плоти и плотского услаждения. Властелин сердец. Данаис точно это знает, ещё не испробовав и не убедившись. Над стойкой, незакрепленные, висят кубки и кружки, висят просто в воздухе, летают по кругу, медленно и величественно переворачиваясь. Они вращаются среди капель искрящейся воды, а быть может, капель масла или чистейшего спирта, они серебряные и фарфоровые, но стенки их так тонки и изящны, что просвечивают насквозь. Данаис останавливается как вкопанный и следит, приоткрыв рот, как один серебряный кубок, похожий не на сосуд для питья, а на длинную розу, вылетает из круговорота посуды и сверкающих капель и ложится вровень с полированной столешницей бара, наклоняясь под углом к крану с надписью «Vinum». Кран отворачивает чья-то невидимая длань, и в полупрозрачный кубок, а точнее — в выкованный из серебра розовый бутон — льётся дивная зелено-синяя жидкость. Льётся доверху, чуть переливаясь через край. Данаис хлопнул ресницами, на доли секунды отрываясь от зрелища — его вынудила боль в высыхающих глазах. Он забыл моргать. Он забыл дышать. И вид колдовского вина невольно вызвал в нём непреодолимую жажду. — Приветствую, дитя ночи, — грубоватый, чуточку развязный голос так некстати ворвался в его юную одурманенную голову. Не бармена — высокий сухопарый мужчина-бес в кожаном фартуке, мирно дремавший за стойкой, сам встрепенулся, услышав этот голос. Он раздался за спиной у Данаиса, близко, у самого уха. И хоть Данаис был далеко не робкого десятка, его мгновенно бросило в дрожь. Знакомый, в чем-то ужасный голос… из детства, которого не было. Из ложных или краденых воспоминаний. Зачем они нахлынули на него в баре? Всерьёз сбивая с толку и мешая. Потому что он впервые что-то чувствует — чувствует живо и сильно. И дома такого ни разу не случалось, как и в других местах, где ему доводилось бывать. Он подумал о Юргене и сразу взял себя в руки. Помощь лорда есть могущество, идущее изнутри — сила, заменившая ему половину души. Но наружу этому могуществу ещё нужно прорубить дорогу. Это важная встреча, он не может проявить неприязнь и испортить её. Пароль… какой пароль?! Для привлечения внимания, для привлечения… просто. Для привлечения. Он судорожно вонзил ногти в мякоть обеих ладоней и вспомнил. Повернулся лицом к тому, кто инстинктивно внушал ему антипатию сквозь толщу непрожитых детских лет. Узнал его. И больше не вздрагивал. — У нас один хозяин. И одна цель. — Я сам себе хозяин, — гигант, что в нетерпении склонялся к его уху, наплевав на все приличия, теперь горделиво выпрямился. — А вот ты похож на сынка хозяйского. — У меня нет отца и матери, — ответил Данаис вежливо, но уже проклиная собеседника — невыносимого, довольного собой. И настолько беспардонно рыжего, что его волосы впору было назвать пламенно-красными. — Даже так? — обладатель поистине адской шевелюры подавил многозначительную ухмылку. А Данаис ощутил столь же яркую краску на щеках — от одновременной злости, беспомощности и желания выбить нахалу пару зубов. — Знаешь, кто я, дитя? — Хозяин бара. Мне положено знать что-то ещё? — Я старше того, кому ты вчера, балуясь… — верзила перешел на шёпот, — ...беспечно отдал душу. Так что я буду звать тебя малышом, не сочти за дерзость. И я не бармен, выпивку не наливаю, за стойкой ты меня не увидишь. Но я решаю все дела. — Ты сказал «все»? — тоже шёпотом переспросил Данаис. — Тебе не послышалось. — Можно мне выпить и поразмыслить? — Второе бесплатно. А чем заплатишь за первое? — Я владею твоим истинным именем. — Этого недостаточно для открытия кредитной линии в моём заведении. Его слишком задушила ярость, чтобы тотчас придумать достойный ответ. Поэтому пока это чистый проигрыш. Данаис сел на стул перед стойкой и подпер голову руками. Задира-хозяин всё ещё тут? Навис над ним? Пусть проваливает. Раз не желает помогать. Но разговор ещё не закончен. Итак, сила. На что она способна, ещё не выточенная и не огранённая, кусок угля, а не бриллиант? Он мог бы в ярости побить тут всё, поджечь, убить тех, кто смертен, и лишить физической формы тех, кто бессмертен, надолго отправив восвояси, по чёрным и белым домам. Но зачем? Детская демонстрация. И тогда его больше не примут никуда. Совсем никуда. Он похерит последнюю надежду сделать жизнь Юргена легкой и безоблачной. Колени брата тепло врезались промеж его бёдер, в хмурый подбородок поцелуем ударились губы, куда-то отнялись руки… ну, недалеко, обвились вокруг чьей-то талии. Юрген невероятно гибкий и текучий, влез к нему в объятья незаметно, уселся верхом, верховодит во всём, подминает под себя его озлобление и раздражение. И за эту ошеломляющую картину близости, за саму развратную позу, за возможность увидеть… каждый грёбаный завсегдатай бара должен дорого заплатить. — Почему ты назвал себя «Хет»? — выдохнул Юрген ему в щеку с всегда так волнующей хрипотцой в ломающемся голосе. И навалился всем весом на начавшуюся эрекцию. Чтобы никто не заметил. Или… Данаис сухо сглотнул. Безумно хотелось выложить правду, сбивчивым монологом, он уже зазвучал в голове. Признаться, что есть покровитель и как он страшен. Признаться в убийствах и жертвоприношениях. Признаться во всём, что творилось последнюю неделю. И может, тогда близнец поймёт его. И раскроет объятья по-настоящему, отдастся ему, тело на теле, а губы под губами, монолог пропал, заглушенный глубоким неровным дыханием, он уже слышит стоны вместо, он уже видит ногти впившимися в свою спину, Юрген оставляет восемь кровавых царапин, сопротивляясь и не сдаваясь ему в плен вот так сразу. — Данаис, ты же обещал рассказать, когда мы придём сюда. Почему? Его взгляд замутнен сценой интимной близости, он ничего не понимает, не помнит и не желает возвращаться. Но мало-помалу осознаёт себя и обстановку вокруг. Пугается. Значит, он уже начал терять от любви рассудок. Он опоздал с подношением лорду. Он не справится, он ни на что не способен. Не хватает только заплакать, поддавшись панике, и окончательно выдать себя. А близнец так близко, близко, еще ближе… пробрался в его замученную голову, поселился в ней. А сейчас добирается до последнего оплота его веры в себя. — Данаис… И всё, он побежден. Ловит губы, что с таким беспокойством произносят его имя. Ловит, но, к счастью, не успевает черкнуть по ним и жадно присосаться. Лишь половина души присутствует и терзается в страшных муках. Вторая половина, состоящая из ночной пустоты и фиолетовых молний, наконец-то пробуждается. Кусок угля, по форме напоминающий его сердце, сдавлен в громадной шестипалой руке, спрессован чудовищным давлением, орёт предсмертным воплем из пыли и грязи от невыразимой боли… и обращается в алмаз. — Восьмая буква финикийского алфавита. — Что? — Моё имя. Восьмёрка. Бесконечность. Так я не забуду, что нужно сделать. Он не даёт близнецу опомниться от удивления и задать уйму других глупых вопросов. Аккуратно ссаживает его со своих колен на стул, а сам проходит между рядов пустующих столов в конец зала, в нишу, сплошь укутанную мерцающей пыльцой, её концентрация достигает пика, группируясь ореолом вокруг красных волос. Хозяин бара сидит там, скрестив ноги, будто погруженный в медитацию. Может, просто спит? Данаис плюёт на это и хлещет его ледяным тоном, нещадно, как не хлестнула бы ни одна плеть: — Мне нужен постоянный доступ в бар. Ключи от всех дверей. Ты отдашь мне подвал. Маленькую комнатку. На три узника, не больше. — У тебя нет денег, чтобы угоститься даже одним коктейлем, — приоткрылся один серый глаз. Лениво и без интереса. Возможно, верзила неуязвим. А возможно, его только что излупили до полусмерти. Лишь бог мог это знать. Нет, не только — Данаис тоже знал. И страшно заулыбался. — Мистер Дизайрэ. В моих венах постепенно останавливается кровь. Процесс необратим, но в ваших силах затормозить его. Вы ведь хотите этого? Я не превратился в монстра, которого мне обещали рождественским подарком, но превращаюсь. Вам нужен милый нерешительный мальчик. И договоритесь вы только с этим мальчиком. Позовите его. Пока он во мне ещё жив. — Я сожалею о твоей сделке, малыш. Не говори, что не было выбора. — О, разумеется, выбор был. Сожрать или быть сожранным. Вы серафим, вы никогда не были слабы и бренны. Откуда вам знать, от чего я спасаюсь. Вы не можете судить о том, чего не ощущали и никогда не ощутите на собственной шкуре. Вы держите вшивую пивную лавку на перекрёстке миров, крышуете разных обсосанных ублюдков и пересчитываете в новолуние пахнущую золотом прибыль. Вы всесильны. И беззаботны. Взираете на мир смертных с высоты небес, слишком далёких, безликих и равнодушных. — Да, я хочу этого! Хочу тебя вернуть! Данаис уже распластан по стене, слабо хватает ртом мерцающий воздух. Его шея в железном захвате, в горячей лапище серафима. Его душат. Он рефлекторно дергает головой, слабеет, обмякает и наконец перестает сопротивляться. Безжизненной куколкой висит, пригвожденный, ведь его всё ещё держат, рано отпускать: огонь перетекает из тела в тело слишком медленно, и сразу гаснет без подпитки, надо больше времени, надо ждать. Дизайрэ ждёт. Одна передавленная жилка на шее подростка начинает пульсировать, но этого мало. И серафим прижимается ярко-красной головой к груди Данаиса, толкается в его глухое молчание, раз, другой, пятый… наконец, ему отвечает похожий удар. Сердце забилось, запрессованный в него лёд вышвырнут наружу, выходит со слезами, голубыми и колючими. Данаис плачет. Ему больно, то есть ему снова больно. Он оседает на пол, освобождённый. На белоснежной шее ни следа от чужих пальцев, ни царапинки, ни синяка. — Спасибо. Спасибо… — Во второй раз я могу не повторить для тебя это чудо, дитя, — Дизайрэ тоже больно, но спрятано это так глубоко, что на поверхности остается лишь легкая покровительственная гримаса. — Второго раза не понадобится, — Данаис вовсе не становится похож на нерешительного подростка, слова почти те же, хотя интонации не так резки, где-то даже вежливы: — Не поверишь, я не прикалывался, когда просил постоянный доступ в бар и ключи для свободного входа и выхода в любое время. Может, ты смилостивишься и отдашь мне подвал? — А что взамен? — Разве недостаточно, что я протеже лорда? — До этого ты угрожал мне моим собственным именем, плоховато понимая, что оно значит. И где оно на самом деле спрятано. — Хорошо, чего бы тебе хотелось? — Твой брат… — Нет. — …мог бы стать хорошей приманкой для посетителей. Кроме того, я могу подсказать людей, которые желают нанимать убийц за деньги. Да, людей. Небожителям не нужны исполнители грязной работы. А вы, ребята, пока больше ни на что не годитесь. — Я думал, этот бар исключительно для вашей крылатой и рогатой братии. Если мы такие презренные, почему ты нас впустил? — А у тебя обидчивые острые зубки, однако погоди вонзать их мне в горло, малыш. Предложение дается раз, и от него не отказываются. — Почему я должен его принять? Ты поможешь набрать клиентуру? Без обмана, без подвоха? То есть станешь чем-то вроде нашего наводчика? — Не чем-то, а точно. А еще твой брат… — Нет! — Да чего ты так нервничаешь? Ты что, влюблён в него? Данаис прикусывает губы и ругается про себя, застигнутый врасплох. Дизайрэ дразнит, не спускает с него глаз, в полной уверенности, что он, наивный и неопытный, даст слабину. Уже ведь дал, будь оно проклято. Это полный крах, полное разоблачение. И наглому красноволосому дьяволу понадобилось не более тридцати секунд, чтоб расколоть его. А как быстро расколют другие? Он должен спрятать свою больную страсть на самое дно чернеющей шахты сердца. — Хе-хе. Ладно, меня это не касается, — серафим великодушно «забывает» тему и стирает с лица улыбку. — Послушай, малыш. Ты заключил сделку с лордом без пяти минут вчера. Ты понятия не имеешь пока, во что вляпался, ты не чувствуешь настоящих изменений, а они проявятся наружу. Скоро. И это не голос с кусочками льда и манерами ублюдка. Я выгнал это из тебя временно, но оно вернется. И завладеет тобой полностью. Ты больше не сможешь вольно ходить по улицам городов и мегаполисов. И уж тем более — скрывать от обожаемого родича, что ты натворил. Если трусишь с признанием, я расскажу вместо тебя. Да-да, не вылупляйся из яйца, как дикий, я обладаю даром убеждения. — Но… что в итоге? Какая тебе выгода? — Я давно не развлекался, мне лет шестьдесят не присылали ничьих протеже. Доверие и преданность не покупаются за деньги, дитя. И я хочу заслужить их… при всём, что я есть и кем я есть. Из нас получится при должном старании отличная команда. Смертоносная. Я буду наводчиком и посредником. Твой брат — исполнителем гражданских заказов. И просто твоим лицом. Моделью, хм… Отправь его в агентство, а? Он ведь идеальная ширма. Как неиспорченная тьмой версия тебя. Ты скроешься глубоко в тенях и будешь свободно вершить угодные тебе злодейства и грязные таинства, он — тебя прикрывать. А я — прикрывать его. — А ты вот с виду вообще не такой умный, каким оказываешься, громила. — Льстишь? Короче, дитя, лучше тебе прислушаться. — Всё в твоем плане выглядит привлекательно, кроме одного слабого звена — моего сердца, — Данаис прикрылся скрещенными руками и зашептал скороговоркой сквозь них: — То есть того, что от него осталось. Я убил себя и изуродовал его, я видел в зеркале, сквозь кожу, сквозь плоть, пронизывая свои клетки, постепенно узнавая объявшую их скверну. Моё сердце надкушено чьими-то зубами и деформировано, зарастает изнутри — кристаллами вещества, что было только с виду как лёд и как талая вода из моих глаз, они чёрные и голубые, холодные и твёрдые, холод этот выстилает меня изнутри, подменяет меня, диктует, что я должен делать, чего я в конечном счёте хочу. У меня нет куска души, зато он… одушевлен. Я не борюсь с ним, это завоевание — часть сделки, мне оставят меня, я знаю, но… в какой тесный и неприметный угол меня загонят? Я могу из него никогда не выбраться. Юрген узнает. И не простит. Данаис освободился от своего признания на одном выдохе и резко отнял руки от лица. Дышал теперь как подстреленный, бледный, мёртвый, такой спокойный. Кричал без слов: «Задуши меня! Зря ты остановился на полпути». Дизайрэ покачал головой. — Что бы ты ни совершил сейчас, в прошлом и будущем — он простит. Если любит тебя. А он любит. Хоть и чуточку не так, как тебе хотелось бы. Я понимаю, это будут сплошные мерзости. Значит, твой брат полюбит мерзости. Ты не оставишь ему выбора. Как он не оставил выбор тебе, раз уж ты сидишь своей великолепной задницей на стуле в моём баре. Кстати, нравится название? Сто семь — это столько девственниц строили для меня храм вина и мёда, после чего я распорядился лишить их… — Ой, заткнись. Подвал отдашь? И я согласен.