Кармакод. Introduction generale (Общий пролог)

Юрген сидит поодаль, за стойкой, так, чтобы его длинная ладная фигура поместилась целиком на один снимок полароида. Можно взять его в кадр горизонтально, можно вертикально. Этому месту очень не хватает компрометирующих фотографий. Потому что он еще такой ребенок, такой невинный… и уже вовсю пьет алкоголь. Бармен усердно подливает и подливает ему изумрудного с синевой вина, бокал за бокалом, Данаис сбился со счёта. Нет, Данаис и не считал. Он загипнотизирован непривычным для себя зрелищем: движением мышц на горле брата при каждом опьяняющем глотке. И всё-таки… сколько уже выпито, беря во внимание, что совершенно ничего не съедено? Закусок никто не предлагал. Кажется, будто еды в баре и нет. Данаис поднимает глаза к связкам трав и чеснока под потолком и слышит далекий смех. Рэтт стоит, опершись спиной на дверь кухни, это неосвещаемый угол. Идеальный, если нужно заманить кого-то для продолжения разговора, отсекая лишние глаза и уши. Глаз нет. А уши… что ж, это могут быть и дружественные уши. — Хорошо. Я помогу вам обоим, — Дизайрэ вынимает из волос приблизившегося Данаиса красную соломинку, которой там не было. Подает ему. Из соломинки капает вино, то самое, оставляя изумрудно-синее пятно на шее и рубашке. Данаису не до цирковых фокусов: пусть он юный злодей, но ему страшно. Гаага с судами, велосипедами и туристами слишком далеко, гораздо дальше, чем за тысячу километров, в такую даль нельзя улететь даже на самолете, это нереально, это… это другой мир. Уже битый час его преследует чувство попадания в плохое кино в стиле нуар. Он не назовет это своим сбывшимся кошмаром, ему снились совсем другие кошмары — более складные и романтичные, с участием людей, с запахом хорошо спланированных убийств и ограблений. А тут… действительно плохое кино по сценарию, написанному бездарными школьниками. Их вдохновляли Хичкок, сигареты и дешевый ром. А ему — отдуваться теперь? Он снова слышит смех, но рот Дизайрэ закрыт. Данаис понимает, что и до этого смеялся некто другой, не хозяин бара. Возможно, кто-то хохочет у него в голове. Возможно, весь бар — красивая и спорная выдумка, он грезит о могуществе и собственном будущем величии, а на самом деле… не выдержал давления откровения, которое явилось ему во сне, и банально повредился умом. Почему красная пыльца светится? Почему у беса-бармена на фартуке нарисованы скрещенные бараньи рога? Почему ему хочется верить в сатану и в спасение? В руку помощи высшей силы. Потому что он слабак? Легче убежать от проблем в страшную сказку? — Малыш! — Да? — во взгляде Данаиса сквозят отчаяние и страх не вернуться из бездны сумасшествия. Дизайрэ плевать, он любит бизнес и любит подстраивать неожиданные западни, голос слаще вина, вкрадчивый и настойчивый: — Я повторяю. Я помогу. Но это тоже что-то вроде сделки. Ты заикался тут об интересном. Так вот, я продолжу тему: мне нужны ваши истинные имена. — Ты, наверное, шутишь. Я Данаис, — он маленький мальчик. И он всё еще во власти сомнений о реальности места, событий и своей роли в них. Ломает соломинку, то есть пытается — та лишь сгибается пополам, чем ужасно раздражает его. — А лорд присвоил мне второе имя Хет. — Эхех, малыш, эти имена — твои обереги. Кто знает настоящее имя, тот управляет сущностью. Или ты думаешь, что я действительно «Рэтт»? Данаис, очень не вовремя забывший, какая монструозная сила дремлет в нем, зависает и переминается в растерянности, грызя свою соломинку. В фильме нуар в конце все должны быть несчастны и мертвы. В плохом фильме нуар — зверски зарезаны и изнасилованы, и не важно, в каком порядке. А наяву… сценарист один, и у него хреновое чувство юмора. — В таком случае, Рэтт, я не знаю свое истинное имя. — Знаешь. Оно было высечено в месте твоего рождения. Над твоей головой. — Что, прям табличкой? Надгробной? — Сам не шути. — И не подумаю шутить, мне плакать хочется, — Данаис вспоминает о важности места. Во сне прорисовка деталей страдает из-за недостатка фантазии смотрящего это «кино». Если не получится тщательно разглядеть стены или сказать, какого цвета пуговицы на рукавах пиджака Дизайрэ, значит, всё происходящее — ложь. Но пуговицы, как назло, на месте, коричневые роговые, диаметром примерно в полсантиметра, круглые, с двумя дырками, пришиты по четыре в ряд. Пиджак двубортный, в невидимую клетку, галстук с красным язычком Rolling Stones ослаблен, но не развязан, а пыльца, покрывающая стены, похожа на растертый миндаль. Еще и пахнет так же — сладким весенним ядом, крепкой синильной кислотой. Он прекращает принюхиваться, чуть приободренный. Он потом выяснит, кто же над ним смеялся. — Я ни за что не вернусь туда только ради того, чтоб порадовать тебя, разобрав какие-то каракули. Да и разбилось там всё, когда мы с Юргеном, м-м… освобождались. Данаис наконец перегрыз соломинку напополам и бросил ее останки на засыпанный высушенной жёлтой хвоей пол. Ему кажется, что полтора мгновения назад пол был серый и чисто подметенный. Но он ни в чем не уверен. В сюжет фильма режиссеры могли вносить правки на ходу, прямо в процессе съемок дубля. А сценарист горько запил и взял выходной. — Это пустяки. Мой арсенал мошенника располагает одним симпатичным даром прорицания, поднятым со дна помутившегося рассудка первого греческого оракула — ну, я успел до того, как беднягу замучили легионеры, ворвавшиеся в храм в Дельфах. Его дар выглядит как зеркало, его поверхность могла затуманиться или искривиться от удара древком копья по голове, но я оказался шустрее пьяных от победы мародеров. Не напрягайся, познание физической сущности вещицы, которую я экспроприировал у оракула, лежит далеко за гранью твоих скромных умственных способностей. Тебе не нужно ломать свою хорошенькую голову, гадая о том, что я тут наплёл, тебе нужно просто воспользоваться моим великодушием. Зеркало прорицания, несмотря на название, смотрит не в будущее, а показывает то, что уже сбылось… где-то. Если ты постараешься, оно настроится на нужный канал, покажет и вашу детскую тюрягу, и игрушки, и ползунки. От тебя требуются предельная концентрация внимания и желание называть мне каждую мелочь, которую заметишь. Рэтт сильнее наваливается на дверь кухни, та поддается, и гигант падает спиной вперед, шустро покидая бар и увлекая мальчишку следом. Он у себя дома, уверенно лавирует между рядов с плотно закупоренными бутылками и бочонками, полок с какой-то снедью, похожей на зреющие головки сыра, и ускоряет шаг, минуя холодные, никогда не разжигавшиеся печи, похожие на печи крематория. Он не останавливается и не оглядывается, хотя на «кухне» весело проводит время какой-то полтергейст: бочки двигаются, круги сыра надкусаны, а в печах гремит пустая посуда. Данаис, вполне вероятно, не готов к таким расшатывающим нервы сюрпризам, но его никто не спрашивает, крепко держит за плечи и проводит в следующее помещение — длинный коридор без углов, плавно и бесконечно изгибающийся. Очевидно, это место кольцом окружает бар, а выход из него на кухню… нет, исчезли выходы, ни единого намека на двери или окна. Добротная каменная кладка, сплошная, глухая — и полное отсутствие светильников. В какой-то степени это похоже на дно колодца, в котором осязание серых шероховатых стен и чувствительность кончиков пальцев полностью заменяет зрение. Данаис без преувеличения знает цвет стен, а не угадывает его, и безошибочно определяет направление, в котором идет. Он также чувствует, что колодец неопределенно уходит ввысь, на километры… и там, очень далеко наверху — нет крыши. Так же, как нет смены дня и ночи. Зато беспрестанно дует очень холодный ветер. И воздух отнюдь не свеж, перенасыщен запахами крови и страха. Там пытают людей. Там… похоже, что там находится родная планета. И там среди прочего осталась Гаага. Кстати, совсем домой не тянет. Сценаристы слишком убоги и пьяны, но даже они к финалу фильма расстарались. — Живешь тут? — Данаис самостоятельно находит в волосах вторую соломинку, синюю. Не удивляется, а сразу зажимает в уголке рта. — Почти. Иди сюда. В криволинейном помещении ничего нет, они обошли его дважды. Но оно коварно и читает мысли хозяина или хозяйских гостей. На третий обход Данаис ушибся о небольшой пятиугольный стол. Предмет мебели любезно появился из ниоткуда, встал на гнутые ножки в стиле барокко, а столешницу отдал под нужды нищих и влюбленных, поэтов и убийц. Стол, испещренный светящимися символами — это именно то, чего не хватало плохому фильму, чтоб из нуара превратиться в антинаучное фэнтези из списка зимних блокбастеров. Данаису жаль чувствовать себя дешевым актером, но он вынужден согласиться на роль в обществе стола и даже рассмотреть всё, чем тот запачкан — в основном, это зеленые треугольники и квадраты, а также пара клинописных знаков ранней месопотамской цивилизации. Откуда информация? Режиссеры позаботились вклеить воспоминания о ложном детстве: там он увлекался археологией и изучал вымершие языки, приложением шли неплохая успеваемость в школе и конкурс иероглифического письма. Но сейчас эти знания — надоедливый балласт: буквы древних шумеров и геометрические фигуры ничего не значили и ни во что не складывались, они просто задвигались по кругу, когда Рэтт тронул вещь, стоящую в центре стола. Ею оказалась обычная глиняная миска, наполненная мутной водой. Неужели это и есть легендарное «зеркало», дар прорицания дельфийского оракула, облеченный в материю столь грубую и вульгарную? Нельзя было в бюджете фильма пару грошей на тарелку из фарфора выделить? Тьма больше не такая кромешная, но воздух совсем плох, от запахов смерти тошнит. Рэтт как будто не замечает, подталкивая его почти улечься на стол и расплескать воду. — Давай, малыш, напрягись. Вспомни, как вырывался из клетки. Вспомни, что было до. Вспомни достаточно, чтоб зеркало отвело тебя к истоку. Миг, когда ты сделал первый вдох. Данаис пожал плечами. Его больше занимали криволинейность волшебного коридора и пятиугольность светящегося стола. А о бывшей тюрьме, то есть о сиротском приюте… он, мягко говоря, думать ненавидел. Юргену было слишком больно и голодно, он много плакал. Беспамятство включилось защитной реакцией, пощадив его, вымело из головы всё подчистую, расставив декорации так, словно страданий и не было. Но Данаису не повезло, он помнил вещи, людей, абстракции и реакции. Помнил, как он, такой же крошечный и зависимый, терпя собственные лишения, совершенно не мог выносить жалобный голодный плач брата. Плакал вместе с ним — не от голода, а от того чудесного чувства, которое еще не способен был назвать яростью и злостью, ведь ни говорить не умел, ни слов таких не слышал. И жажда мстить зародилась в нём задолго до жажды любить и быть любимым. Тот сукин сын, что сотворил эту несправедливость с ними обоими, должен был ежедневно платить за это своей болью. Платить очень дорого. Очень… Лёгкий погром, который он устроил в приюте перед побегом, не сравнится с кровавой резней, которую хотелось устроить в действительности. Но он хоть немного отвёл душеньку — наслаждаясь тогда еще ее целостностью. Чуть дрожа от второй волны ярости, Данаис сунул руку в непрозрачную жижу. И тут же отдернул ее — вода от одного его прикосновения нагрелась до температуры кипения и поднялась столбом пара, шипя и пузырясь. — Смотри! — прорычал Рэтт, когда мальчишка отпрянул от стола в попытке не обжечься. Вода, точнее то, что от нее осталось, продолжала кипеть, заставляя в процессе приобщаться к притчам об адских котлах с несчастными обварившимися грешниками. Но, к превеликому и неприятному изумлению, Данаис безропотно подчинился и сунулся обратно в раскаленный пар. В глазах у него неописуемо заболело и защипало от жара, кожа покраснела вмиг, зато губы… разжались и зашевелились, произнося то, о чем не ведали, о чем не подозревала ни одна живая душа. А уши — те, дружественные, подброшенные мертвыми и уже сваренными в кипятке сценаристами — прилежно слушали и запоминали. — Я… не разбираю я ничего. Комнатка, а в ней — бардак, как после налета грабителей. Но это не наш детский дом. Странное место… — оплавленная соломинка выскользнула изо рта, падая, правда, не в колдовскую миску, успевшую треснуть и развалиться, а рядом. — Вижу кусок тонкого льда, полумесяцем. Нимб напоминает. Смешно. Ты не то, наверное, хочешь слышать. Надпись на льду выцарапана. Символы на… на древнюю клинопись твою похожие. Ну, на ту же, которая на столе твоем выведена. Вижу две подставки, а полоски льда — на полу. Буквы рассыпались в мелкое крошево вместе со льдом. Но на втором нимбе лишь пара царапин и щербина сбоку, надпись сохранилась вполне. Она разборчива. Я не могу прочитать. Честно. — Не страшно — всего пара специалистов в мире смогла бы прочесть. Ты не лжешь, я вижу символы в твоей смятенной голове, этого достаточно. Я говорил на аккадском языке много тысяч лет назад и сам чуть не подзабыл — в отсутствие практики, разумеется. На именной полоске льда, что уцелела, выведено «добрый вестник». А на другой — «противник, враг». — Может, хоть на этот раз ты шутишь? — Данаис пощупал обожженное лицо, едва поняв, что больше никакая сила его не заставляет самоубийственно разглядывать в высоком столбе пара его или чужое загадочное прошлое. Вода выкипела вся, «зеркало» исчезло, стол — туда же, а веки болели и распухли, как после плача. Хоть не покрылись волдырями, и на том спасибо. — Ты навредил мне. — Нисколько. Пара свежих слоев кожи немного ускорит твои метаморфозы, но они и так неизбежны, днем меньше, днем больше — не важно. Что скажешь об открывшемся? — Ерунда. Это не моё. И… — в одной гримасе Данаис удачно соединил и скепсис, и презрение, — нимбы? Изо льда? Ты серьезно? В каком Йотунхейме мы с Юргеном должны были родиться, чтобы получить подобные украшения над колыбелями? — Это было твоё видение, а не моё. Вестник и враг. Выбирай словечки дальше осторожнее. — Предположим — да. Но это мало похоже на имена. Я бы поверил, если бы какой-нибудь сумасшедший детектив написал так в досье, указывая на род занятий… на призвание, в конце концов. Промолчу уж о том, как ты прочитал разбившееся в хлам стеклянное месиво, если, внимание, повтор — оно разбито в хлам. Там не осталось ни кусочка от надписи. Ты присочинил то, чего ни я, ни ты не видели. — Я не прошу мне верить. Но если время по моему велению клубком событий сматывается назад, то разорванное можно сшить, а разбитое — склеить. Это самые что ни на есть имена. Просто им нужен перевод. Никто не обещал тебе, что имя — пустопорожний набор звуков для какого-то заклинания. И моё — тоже не просто так мне дано. Ты прав, это действительно призвание. Как указующий перст судьбы. Твой Юрген — добрый вестник. А ты… — Заткнись. — Ты меня уже во второй раз довольно невежливо затыкаешь. — В задницу можешь меня поцеловать, если не нравится. — Не боишься, что я воспользуюсь твоим предложением прямо сейчас? Зад у тебя очень даже, и очутился так близко от моих рук. — Знаешь что? — Данаис нашел на полу синюю соломинку, наступил на нее с хрустом и эффектно бросил своё гибкое тело туда, где его больше всего ждали — то есть в лапы хозяина бара. — Делай что хочешь, Рэтт. Но один раз. И после — никогда не трогай Юргена. — Меня не устраивает такой договор, — Дизайрэ окаменел… и речь не только о его мозговых клетках и восторге от внезапности. — Это вообще не договор, сделка у нас состоялась на предмет нашей вечной дружбы, — Данаис медленно крутанулся вокруг своей оси, вытирая плечи, спину и другие выступающие части торса о Дизайрэ. — Но если тебя так привлекает моя тощая задница, я озвучил, что тебе светит. — И только? — серафима плохо слушался язык, но соображал он еще хуже. — Одна ночь? — А кто обещал тебе ночь? Я сказал: один раз. — Мы договоримся полюбовно? — простонал Дизайрэ, когда чаша его желаний от телодвижений непристойно прижавшегося юнца малость переполнилась, угрожая, подобно изумрудно-синему вину, перелиться через край. — Мы договоримся на бумаге, — Данаис прекратил вертеться и изобразил улыбку, от которой даже у трезвенника началась бы белая горячка. Дизайрэ незаметно прокусил себе губы, пойманный, как сельдь на крючок. — Подробно распишем по пунктам пикантный договор, дополняющий основную скучную сделку. Сам лорд, меня купивший, не придерется. Они вышли в бар не через кухню, а через нишу с пыльцой. Серафим крепко держал свою добычу под руки, назад заломленные, как при аресте. Держал молча — прокушенные губы ныли, кровоточили… короче, всячески наслаждались происходящим. Крошка Юрген спал за стойкой, уронив голову на сложенные руки и не допив девятый коктейль. Больше посетителей к этому часу не осталось. Бармен, едва заметив ненормальные искры в стальных глазах хозяина, снял фартук и ретировался, прыгнув вверх и скрывшись в круговороте бокалов и кружек. Одни, совсем одни. Большой мужчина сажает тоненького подростка на барный стул, неохотно расставаясь с его красивыми заломленными руками, а сам сползает на пол. — Я знаю, что ты знаешь, что я согласен. Но подумай хорошенько, прежде чем дойдешь до строки с финальной подписью. Ты защищаешь Юргена от того, кто ему наименее угрожает. Излишне бережешь здесь, а не доглядишь… где-то там. И ты не сможешь заключать договор с каждым подозрительным типом. Как и не сможешь защищать близнеца вечно. — Я заключаю с тобой вечный союз, Рэтт. Ты слишком могущественен, ты крупнейшая угроза, которую я отвожу от брата навсегда, чтобы ты бессменно помогал мне разбираться с угрозами помельче. Это выгоднее, чем делишки, которые я решал с лордом. Я жалею, что пришел к тебе после него. Но ирония в том, что дорога к тебе и к бару закрыта, пока не станешь чьим-то протеже, пока заранее не продашься. — Я хочу тебя до тех пор, пока ты не обращен в бледного монстра. — Одна ночь. — Юрген будет очень долго тебя прощать. Моя поддержка существенно ускорит заживление ран на его сердце. — Ты притворишься его другом? — Я стану им на самом деле, малыш. Я буду любить его… как не сумел полюбить ты. Чисто. — Ты же тысячелетний мерзавец. Что ты знаешь о «чисто»? — Двадцать ночей, — Дизайрэ извлек из кучи хвои длинный свиток — контракт. — Две. — Эти торги смешны, я твоя последняя надежда. — Три ночи, и ты научишь его обращаться с холодным оружием. — А тебя? — А я всё уже умею, папаша. — Пять. — По рукам, — Данаис ойкнул — по его шее царапнули зубы. — Начнем сейчас же. — А как же подпись? — Зачем она, когда есть это, — Дизайрэ сплюнул на свиток смешанную кровь, свою и протеже. — И здесь мы закончили. Раздевайся. — Нет, ты перенесешь Юргена домой. — Да, он останется в полуметре от твоего разложенного на барной стойке тела и будет думать, что смотрит странный сон… в стиле нуар. — Нет, ты не сделаешь такого! — Может, ты был не так уж и не прав на мой счет? За последние семьдесят два часа ты натворил вещи и похуже. Но сейчас ты их позабудешь все до одной, малыш, — две пряди волос красными змеями обвились вокруг пораненного горла Данаиса, сдавили нежно и деликатно… предупреждением. — Давай не стесняйся, расстегни мне брюки. Отведи от брата главную угрозу.