Кармакод. Introduction generale (Общий пролог)

— Я собираюсь накатать тебе жалобу. Что это за бред с новой поправкой в трудовом кодексе? Я увольнял, увольняю и буду увольнять любого, кто мне разонравится! Без объяснений, соболезнований и расшаркиваний! — пауза. Возмущенный задира что-то вспоминает, спохватывается и обращается в присмиренного просителя. — Послушай, дни процветания в забвении: уже в эпоху Ренессанса было ясно, как всем нам будет плохо. Люди пьют, чтобы забыться и развязаться, а мы — чтобы помнить, но не сводить счеты. Борьба прекратилась, всё медленно умирает, бар умирает, древо снов больше не плодоносит, зачахло, как и вся наша адская клиентура… — но покорность наиграна, и спустя мгновение всё возвращается на круги своя: — Подожди-ка, я нашел то, что искал. Тут, кое-какая свежая кровь, если не ошибаюсь. Дизайрэ спрятал трубку телефона, до этого зажатую между плечом и ухом, в карман. Связь не прерывалась, на другом конце линии кто-то ждал, пока он нашарит на стене держатель факела, но факела не было, пустое стальное гнездо. Он тихо выругался в темноту и догадался, в чем дело. В подвале перевернулся бочонок с маслом, возможно, что и несколько. И он уже нечаянно влез в масляную лужу. Брезгливо, но сравнительно осторожно отряхнул ботинок. Нельзя тут жечь факелы, нельзя и красной шевелюрой по старинке воспользоваться в качестве светильника. Хватит одной небрежно брошенной искры — и весь бар воспламенится, взлетит попеременно в небеса и к чертовой матери вместе с деревянными стенами и перекрытиями. — Что там у тебя? — холодно прошипело из телефона. — Надежда, — ответил серафим, с пугающе счастливой улыбкой глядя на апофеоз детской изобретательности и непосредственности, застигший его посреди подвального помещения. — Братец, ты знал, что хороший убийца похож на художника? А идеальный — на композитора… Симфония боли и унижения была сыграна на стульях и туго связанных веревках, сверху — обильно полита маслом, а главным ее аккордом был человек. Пленник. Без кляпа во рту, кстати. Но ужас, сковавший его, был, по всей видимости, настолько непреодолимым, что заставил полностью онеметь и оцепенеть, не взывая о помощи, стать жертвой как бы на добровольных началах. Дизайрэ заулыбался шире. — Послушай, братец. Слышишь? Ты тоже это слышишь? Какая выразительность. Он мертв и агонизирует, и честно не думает уже, что жив или что есть хоть малейший шанс выжить. А ведь еще вчера он был рабом большого колеса рутины, был по-своему счастлив, имел работу и семью, определенные планы на будущее. И вот он уничтожен, не помнит своё вчера, не верит в своё завтра, и не осознает, в какое жалкое животное его превратило сегодня. Кто проделал с ним такую блестящую домашнюю работу? — Мой протеже. — Оу… — Он нанесет тебе визит вечером. — Вау. — Не обидь его. — Не обижу. — Мне не нравятся нотки двусмысленности в твоих предвкушающих вздохах, Дэз. — Даже если я исхитрюсь сделать ему больно — он не придет к тебе жаловаться. Он хладнокровный дилер смерти, а не папочкин сынок. Он не потеряет лицо. — Не смей заикаться, не смей даже полунамеком дать ему понять, что я… — Ой, да не волнуйся, — хозяин бара беспечно зажал шипящий телефонный динамик пальцем. — Поздновато ты начал играть в заботливого папулю. Он не нуждается в тебе. Но будет нуждаться во мне. — Дезерэтт, он поквитается с тобой. Ты подписываешь контракт на собственное убийство. — Да я не сомневаюсь, что он найдет непревзойденный способ всадить мне ржавую заточку в сердце, обставив всё несчастным случаем, он ведь способен на еще большее, мой милый лорд роскоши и пустоты… раз уж в нём течет твоя горько-соленая кровь. Просто дай слово, что не будешь нам мешать. Ему не нужен костыль. Ему нужно пройти этим путем проб и ошибок в одиночку. — Ты не дождешься моего слова. Но я выдам ему свою печать. — Но ведь… твоя печать — это не просто родовая реликвия. Это пропуск к тайным знаниям, это ключ к воротам ада, это… Твою мать, это красный Фриггор! — Вот именно, Дэз. В подтверждение ясности и неотвратимости сказанного Дизайрэ не только удивленно уронил челюсть, но и наконец нашел перевернувшийся бочонок — обеими ногами одновременно. Споткнувшись и рухнув, живописно поднял тучу брызг, благодаря чему запачкался окончательно и бесповоротно, то есть с головы до пят. Падение сопровождалось не самым адекватным хохотом, а увенчалось прицельным броском телефонного аппарата в мутное масляное озерцо. Бултых. Абонент вам больше не перезвонит. Наконец-то. Никто не слышит, не внимает, не наблюдает за ним. Улыбка слезла, только ее и видели. Он прекратил истерично смеяться и резко обхватил противно замасленную голову такими же масляно скользкими ручищами. Ему нужно о многом подумать. — И помыться, — заметил резкий уничижительный голос. — Пару дерзких раздетых юношей в душ взять не забудь. — Да твою мать же! — Нашу. Воображал, что можешь где-то остаться один? Бра-атец, — протянул лорд, передразнивая. В насквозь промасленном воздухе возникла рука с шестью костлявыми пальцами и каким-то продолговатым предметом. Прежде чем Дизайрэ сообразил, что это за коробочка, о ее картонный бок, намазанный красным фосфором, чиркнула спичка. — Сволочь! — только и успел воскликнуть серафим, обращаясь в чистое пламя, чтобы его не тронуло местное, мирское и нечистое.

* * *

— Тебе понравилось вино? — Мне кажется, сейчас его в моих венах больше, чем крови. Я пил и не мог напиться. Словно глотал солнце, оно было спелым позднеавгустовским на вкус, но осушало и жгло меня изнутри, вызывая еще большую жажду. — А какой он — вкус спелого позднего августа? — Я не знаю! И восемь бокалов не позволили мне распробовать, чтобы описать тебе. — Девять. Девять бокалов. — Я не допил последний. Отключился на тревожной мысли «где ты». Где же ты пропадал? — Юрген, наподдав с экспрессией, притормозил шаг и требовательно взял его под локоть. А ведь утро так хорошо начиналось. Гулять, как два старых добрых друга, по городу, улыбаясь и засунув руки в карманы, глазеть на пыльные витрины, подслушивать обрывки разговоров ранних прохожих — он открывается улицам хорошо знакомого города, ему всё некогда было наслаждаться простыми радостями. Сегодня он делает это в первый, он же последний раз с откинутым капюшоном, с гордо открытым лицом. А завтра станет мрачным затворником, что свободно сможет выйти на свет только один день в году — на Хэллоуин. А Юрген портит ему момент отдохновения этим несвоевременно заданным вопросом. — Я не знаю. Хозяин бара сунул мне под стакан сильно надушенную салфетку, я понюхал ее и отключился, а проснулся — на ступенях крыльца, у дома. — Ты нагло врешь, Данаис. — А ты мой брат-близнец, раз тебе так очевидно это. «Но скоро ты разучишься распознавать мою ложь, любимый», — меланхолично закончил мысль Данаис и потянул Юргена в лавку со сладостями, только отпертую заспанным продавцом.

* * *

Так где… — Мне нравятся бильярдные столы. Ты тоже их полюбишь. Зеленое сукно неприятно трется о щеку, одновременно колючее и шершавое, в следах цветного мела. У Дизайрэ дурацкие и пошлые фантазии. Хотя языком он член терзал так умело, что возвращаться никуда не хотелось. Ощущение, будто не запачкали, а помяли, на спине остались фантомные руки, продолжающие тискать и лапать, неумолимо съезжая вниз, к ягодицам. Между ними горячо и мокро, язык Дизайрэ первым делом влез туда. Продаться можно только один раз? Он в этом уже не так уверен. …ты всю эту чертову ночь… Повиновался каждому, тихо отданному приказу. Ходил по стойке обнаженный, шатаясь и чуть не падая. В голове носились обрывки полупьяного разговора, а еще шепот, такой свистящий и напирающий, от него мурашки, кожа замерзает. Везде, кроме одного места, огнем горящего. Он поежился, сам не понимая, противно ему или просто… непривычно. Дизайрэ сделал это с ним медленно. Затем повторил. По ногам обильно текло, капало на валявшиеся повсюду стаканы, капало под стол, капало, множа белые разводы на полу. …был?! Тоска и непонятное ожидание, в котором трепещет едва живое сердце. Предчувствия беды, одно хуже другого. Он так и не сосчитал, сколько раз можно продаться. Хозяин бара заставил его слезть со стойки, встать в унизительную позу, согнувшись с широко разведенными ногами, опереться на единственный занятый посетителем стул… то есть навалиться на собственного спящего брата. Покорно лежать и стискивать зубы. Не орать от варварски большого члена и глубоких болезненных ударов в самое нутро, самые ужасные из которых били по самолюбию. Серафим возбужденно нашептывал ему разные отвратительные вещи… например, как ему нравится проводить время в тугих и послушных задницах чужих учеников. Заимствовать их за соответствующую плату. Пользовать раз и возвращать владельцам. Никогда не брать одного и того же юнца дважды. Но ему не вдруг захотелось сделать исключение из этого правила. Он не плакал от обид даже в младенчестве. Так что и сейчас его объяла только безумная злость. Дизайрэ отлично знал, что делать дальше и как сделать это побольнее. Поэтому в третий раз кончил не в него, успел вытащить… И ему пришлось собирать и вытирать сперму из длинных волос Юргена. Умывальника в зале не было, даже какая-нибудь захудалая бадья с цветущей водой отсутствовала. И он промывал запачканные локоны брата изумрудно-синим вином, задыхаясь в волшебном аромате, не перебивавшем, однако, противный запах семени. Он думал, на этом всё. Но впереди расстилалась бесконечность ненасытной ночи. Ночь не на Земле, которая, возможно, не рассеется никаким рассветом. Есть ли у времени конечная точка, кнопка паузы, снисхождение или усталость? Он по-прежнему не плачет, прижатый к торсу похотливо дышащего гиганта, держит глаза широко открытыми, немигающими. Но ничего ими не видит. Он вспомнил контракт, подписанный костлявой шестипалой рукой. Длинный лист пергамента, мелкие строчки, золотые и багряные, он не умел их читать и не осмелился просить перевод. А теперь он разобрал часть, понял главное, знание этого дьявольского языка вошло в него вместе с серафимом.

Ты преподносишь лёд и огонь солнца В шипах его корона, а его кровь и есть твоя душа Отозванный из снов пророческих, Отныне не уснешь. Крещеный ангел темноты И крест — твоё проклятье, дар и инструмент Часов все стрелки повернутся вспять, Когда пожрешь ты и поглотишь господина Время И сам им станешь. Берегись: Направить его можешь, подчинить Остановить же — никогда Твоя последняя слеза всё дальше тонет во вчера

Какая прелесть. Ночь для него и правда больше не кончится. Солнце украли у него на глазах, унесли в закрытом паланкине, он видел последний розоватый отблеск перед окончательной потерей, а после — не видел ничего. Он ослеп во время похищения. И что ему теперь с порченого утра? Если он поднимет голову, то поприветствует провал без дна, чёрный беззвездный купол. А что день, почему он такой ясный и светлый? Ну конечно, на прощание выдан, особым знаком внимания перед приведением смертного приговора в исполнение. И рука Юргена приятно сжимает локоть. Так и хочется просительно прильнуть целиком, но нельзя. Не отпускай хотя бы локоть. Не отпускай… И пальцы предательски разжимаются. — Мне нужно отлучиться в музей. — Музей? Какой? Зачем?! — Ну не удивляйся так. Я искал работу. Не до старости же нам мелким хулиганством промышлять. На собеседование схожу, может, примут. — А кем? — Ассистентом смотрителя. Обычное «принеси-подай». На полдня. Платят неплохо, поэтому думаю, что не возьмут, желающих много. Но хоть попытаюсь. — Тебе нужно идти сейчас? — он давит в голосе мольбу и ненавидит себя за нее. — Да. Я ненадолго, Данаис. Ты не успеешь заскучать, только дойти до конца улочки и повернуть обратно. Он внутренне не соглашается, но Юрген не оставляет ему выбора. Он жутко недоволен. И он забыл спросить название музея, но поздно, брат вприпрыжку одолел перекресток и скрылся за углом. — Музей истории? — он прочитал уличные указатели и сверился с электронным путеводителем по Гааге. — Медные чайники, старые фото, блеклые картины… Какая скукотища. Ладно, куда ни шло.

* * *

Юрген потоптался добрую минуту перед респектабельным двухэтажным зданием. Неужели не верил, что его впустят? Его одежда выглядела так, словно никогда не знала утюга, а волосы — не знакомились с расческой, но ведь прохожие, равнодушные и ко всему на свете в общем-то привыкшие, его разглядывают, восторженно и исподтишка. Значит, посмотреть есть на что и стесняться или опасаться чего-либо бессмысленно. А что если он колеблется не от излишней застенчивости? Что если это и не колебания вовсе? Он внезапно срывается с места в карьер, хлопает большими двустворчатыми дверьми и пускается бегом по витой лестнице. Кассы, охрана, остолбеневшие посетители? Всё ерунда, он торопится наверх, у него непривычно злое и сосредоточенное лицо, потемневшие синие глаза налиты не кровью, а ядом. Он достиг самого верха музея — подсобного помещения на чердаке, взлетел туда по приставной лестнице, сбив хлипкий замок. В тесной комнатушке темно, косая крыша уменьшила пространство вдвое, и его хватило только на три чертежных стола, один складной стул и бесчисленные рулоны бумаги и ватмана, раскиданных всюду, прислоненных к стенам и шуршащих на полу. Юрген идет прямо по ним к сидящему на стуле человеку тщедушного телосложения с лицом хищной птицы: нос загнут клювом, черные глаза опасно поблескивают, на рот наклеена фальшивая услужливая улыбка. Юргену плевать. Он пришел сюда поорать и поскандалить. — Как вы посмели поранить его?! Он просил защиты, а не увечья! Он искал покровительства, а не рабского унижения! Вы обманули его, вы подвели меня, сделка должна и будет разорвана! — Успокойтесь, мой сэр, — вполголоса ответил мужчина. — Вы можете, положа руку на сердце, заверить, что он ни о чем не догадался? Ваше участие в его судьбе негативно повлияет на запланированный ход событий. — Нет! Он далеко не дурак, но пока я в состоянии поводить его за нос своей кажущейся наивностью и чистотой. — Последнее вам не кажется, сэр. Так чего вы хотите? — Мстить. Компенсировать всё, что ему причинено, стократно. — Он устроит месть самостоятельно, обидчики будут зеленеть в судорогах от одного звука его имени… при условии, что он оставит их в живых. Доверьтесь его злому гению. Хотите чего-нибудь лично для себя? — Забвения. Сотрите мне память, если это возможно. Оставьте утренние и дневные часы. Вечера и ночи я знать не хочу, хочу лишь спать. И любовь к нему оставьте. Я хочу не помнить, что принимал участие в его продаже, иначе с этой ношей мне не жить. А он ведь согласился на треклятый договор с сатаной только ради моей жизни. Неужели я допущу, чтобы его жертва была напрасной? Или вы допустите? — Не допустим. Еще что-нибудь, мой сэр? — Передайте ему… — лицо Юргена наконец перестало светиться яростью. — Нет, ничего. — Ну же? — мягко поторопил мужчина. — Передайте, что я всё знаю. О нём. О нас. Передайте, что ничего не достанется ему легко. И что я никогда не захочу его видеть. И настрою Данаиса против, если он не примет меры. Если он желает сохранить хотя бы одного сына, пусть докажет, что законы и правила для него — пустой звук. Если он такой могущественный, как вы его расхваливали… пусть нарушит договор ради меня. Это всё. Юрген грохнул чердачным люком так же, как и остальными дверьми. Мужчина решил, что достаточно посидел на неудобном складном стуле. Да и мужчиной тоже побыл достаточно. Содрал с себя фальшивую улыбку вместе с лицом, сбросил кожу, вылез из костюма музейного смотрителя… и рулон бумаги по чертежному столу разворачивали уже не руки — сильные когтистые лапы, а заросшие коричневой шерстью копыта нетерпеливо постукивали по полу. — Что у тебя, Пикантто? — поверх чертежа прорисовались белые мертвенные губы, а повелительный голос прочертил дугу, остро впившись в лоб молодого беса. — Да вот, мой лорд… — вместо того, чтобы изливаться по привычке глупым болтливым языком, Пикантто взял кусок угля и набросал на чертеже театральные подмостки и Юргена в образе Ромео, с сердцем, пронзенным отравленным кинжалом. — Хорошо. Я желаю усложнить игру. Действуй. Бес склонил голову в знак повиновения, отпустил рулон, и тот скатался с резким щелчком. Самого беса за этот короткий щелчок тоже след простыл. Он не привык терять время, ведь время ему не принадлежало — он двигается и дышит лишь с позволения своего лорда, находясь в полной его власти, а Асмодей не любит проволочек.