1993

На чёрной глади вод, где звёзды спят беспечно, Огромной лилией Офелия плывёт, Плывёт, закутана фатою подвенечной. В лесу далёком крик: олень замедлил ход. (А. Рембо «Офелия». Перевод Б. К. Лившица)

      Геше распахнула дверь на балкон в густое марево и лениво стянула с пятки носок. Она мечтала о душном, летнем приключении, представляла себя воровкой в пропитанной потом блузе с расстёгнутыми до пупка пуговицами; одиноко курящей в углу паба, где собираются пожилые гей-пары, а мимо бесконечно длинных окон проходят её школьные соперницы с орущими детьми в колясках. Город в руинах, надрывается граммофон, старички кружатся в медленном танце, как подростки на дискотеках в лагерях, и никто не обращает на неё внимания. Своим существованием она одерживает победу за победой. Потаскухи, тянувшие её за волосы, после выпуска набивают на груди нелепости и притворяются хорошими соседками, пока за закрытыми дверями их браки разваливаются, а дети превращаются в избалованных придурков. На стене в её квартире висит винтовка, из которой она самолично пристрелила педофила-химика. Преподаватель латыни признался ей в любви, но, отверженный, вскоре повесился. В спальне, закутанная в плед, нежно вздыхает…       На подоконник этажом выше присел голубь. Чумазый красноглазый вестник. Стая таких же вчера ночью пыталась отдохнуть под крышей, но в соседнем номере будто поминутно громыхали салюты. Геше зарывалась в подушку, пиналась, разбудила визгом родителей. Микеле к полуночи стало казаться, что это воет где-то внизу сбитое животное, и она каждую последующую рюмку поднимала за его здоровье, пока комната не превратилась в размытый групповой портрет со свёрнутыми в трубочку губами из папиросной бумаги. Шум дразнил и тут же отступал, как нерешительный любовник. Угрозы перерастали в безобразные шутки.       — Я тебе башку проломлю, ясно?! — смеялся Войтех, разводя руки для объятий. Микела хищно улыбнулась, обрамив желтоватые зубы тонкой полосой помады:       — Да ты что! Ну давай, ломай!       И он, подхватив её за талию, ещё пуще зашёлся смехом, падая вместе с итальянкой на взъерошенные простыни. Стон Гавела остался на её губах, ладони под майкой ласково сжимали грудь.       — Откуда у тебя там веснушки? — на выдохе спросил он, пока Коломбо убирала пряди с его лица.       нет никого хуже тебя       — Голой курить выходила.       убей меня       Кто-то в гостиной грохнулся на стол, со скрипом разошедшийся под весом предполагаемого танцора. Язык осторожно очертил сосок.       какое же ты убожество       — В такой мороз?       такая же пьянь как и твой отец       ты называешь это музыкой ? ? ? ? не позорь отчима ! видишь как на нас все смотрят ? ?       Горячее дыхание Луки над ухом. Он облизывает кончики пальцев; от них до языка тянутся на нити капли слюны. Рыжие волосы. Это ты, Войтех?       — Кела? Вернись ко мне.       шлюха       — Я тут.       будь моей будь моей будь моей будь моей будь моей моей моей моей моей моей моей будь       будь       будь       будь       очнись       «Осторожно — эти двое и без тебя всегда найдут себе занятие. Их ведь в прошлый раз так бесцеремонно прервали! Почти…»       «Временное перемирие». Территория, где хозяйничала Ракеле, в праздничную неделю стала нейтральной зоной. «А что такого? Разве не может мать познакомиться с друзьями своей единственной дочери?» Она сидела в столовой в халате мужа, обхватив ладонями кружку с кипятком — злая королева, антагонистка утреннего эфира мультфильмов. «Познакомиться». Так знакомится с призовой скотиной на ярмарке её палач: подозрительность умных глаз не унять — остаётся лишь понять, стоит ли овчинка выделки, чтобы использовать эту галочку в списке дел во время ссоры. Микела тут же пожалела, что в такой час оказалась в одной с ней комнате. В миссис Белло было брошено ленивое «без разницы», и в тот же вечер женщина разослала приглашения. Два конверта: розовый и голубой, артефакт из 50-х, запечатанный ханжеством. Войтех, получив их на почте, присвистнул: «Похоже, сумасшедшей золотоискательнице стало одиноко в своём замке. А возрастная планка-то падает…» Павла раздражённо вздохнула, передумав давать ему подзатыльник — за возмущением умело скрывался смешок.       — Она забыла, что уже звала нас сюда? Ничем хорошим это не закончилось, — Павла вытащила из багажника чемодан, страшно обидев единственного слугу. Она мельком глянула на его маленькое, полное тельце, напоминающее шахматного слона смешным личиком на длинной шее-колонне и причёской, смотрящейся то ли париком, то ли короной, и подняла бровь. Под весом вещей Войтеха он бы завалился назад, разбившись об асфальт. Её брат стоял рядом, рассматривая окрестности, точно лесной принц, вырванный из чащи на потеху цивилизации, и не обращал никакого внимания на оставшиеся в машине сумки. Роли, очевидно, были уже распределены. Микела только что закончила утренний ритуал — две сигареты и одышка.       — Лука тоже притащился.       — Радость-то такая, — Павла закатила глаза, передавая человеку-тумбе ключи.       — Похер. Осталось пережить этот кошмар. Я вернусь с вами домой.       Гавел кивнула, продолжая нагружать себя пакетами и рюкзаками Чеха. Тот натянуто ей улыбнулся и переключился на свои посиневшие ногти:       — Лука, значит… Интересно.       — Просто обоссаться как. Иди уже внутрь, в тепло. Невозможно смотреть на твоё отмороженное… — итальянка замялась, поймав на себе строгий взгляд подруги, — Иди, короче.       Дважды ему повторять было не нужно. Сестра махнула Войтеху вслед, но он от этого только ускорился:       — А вещи?! Модник хренов… Помоги мне с его шмотками, будь другом. Не знаю на кой чёрт он столько притащил.       Коломбо бездумно потянулась за наименее устрашающе выглядящей сумкой. Судя по весу и застрявшей молнии, набита она была доверху — девушка задумала сначала опустить её на землю, чтобы поднять рывком, но вмешалась Гавел, и её пальцы теперь крепко обвивали запястье подруги.       — Не эту. Слишком тяжёлая.       Микела и не думала отпускать, но и искала способы избежать зрительного контакта, переключившись внезапно на мелкие трещины в дорожном покрытии.       «А ты всегда будешь меня так за руку держать?» — итальянке десять лет. Девочка улыбается во весь рот, поправляя лямку комбинезона на два размера больше, чем она сама. Рыжий подросток за запястье тянет её к фургону с мороженым, вокруг которого уже начинают толпиться соседские дети. Лето не желает уступать сентябрю, с живостью последних часов больного туберкулёзом цепляясь за календарный листопад, прогноз погоды и удивительно длинные для местной школы каникулы.       «Всегда», — Павла кивает так резко, что пучок на её голове разлетается волнами огненно-рыжих волос, заколок и погнутых невидимок. В ответ она решает не улыбаться из-за растущей щели между зубов.       «Всегда-всегда?»       «Всегда-всегда».       Громадное, пошлое слово. Единственное, что помнила Микела о тех днях, когда активистка пропадала в больницах вместе с братом. Коломбо ничего не понимала в том, почему меняется её тело, голос, гардероб. Однажды ей хватило смелости спросить. Павла рассмеялась, всё так же держа её запястье:       «Такой я люблю себя больше».       «А я тебя люблю любой!» — и терзавшие ребёнка страхи хлынули потоком из её влажных глаз. Гавел крепко её обняла. Через две недели к фургону они шли порознь.       — Кела?       — А? — флорентийка, словно вышедшая из транса, попятилась и нечаянно уступила ношу гравитации, опасаясь падения. Опомнившись, Павла отпустила её с мрачной решительностью и зашагала вперёд, бросив лишь короткое:       — Нет, ничего. Догоняй.       До пяти вечера гости оказались предоставлены сами себе, Ракеле появилась только к ужину. В гостиную она вошла в длинном кашемировом платье, на ходу стягивая перчатки. Рука мастера вернула волосам здоровый блеск — она была у парикмахера. «Куда намылилась?» — Микела, морща нос, посмотрела на мать с презрением, но решила промолчать. Девушка знала — та ответит. Этот поток тщеславия будет не остановить до отбоя и ни у кого из гостей не хватило бы терпения удержаться от бойни при малейшей провокации. Гавел, обычно едва заметный на мероприятиях, где его персона не стояла во главе угла, в присутствии Ракеле напрягался, одним видом создавая впечатление дикого животного, готового загрызть мучителя-укротителя. На розовом конверте было его имя. Заметив дочь, мисс Белло уже собиралась сама открыть круглый напомаженный рот, когда входные двери вновь распахнулись и между ними, точно выпадающая из толстенной книги закладка, протиснулся догоняющий жену Лука.       — И куда ты так внезапно убежала? Я даже не успел открыть тебе дверь!       Он очень походил на себя в юности. Микела точно не знала, что это означает, но ей приходилось догадываться — конопатый, невнятный, с кривым носом, ещё не блондин, но уже и не рыжий. В шёлковой рубашке с закатанными рукавами (как сейчас) и широких брюках, волочащихся по полу, но крепко обнимающих в талии. Или она всё-таки представила Робеспьера, его сына? Их обоих было одинаково сложно сделать центральной фигурой на картине, запечатлевшей соитие с женщиной — Лука гораздо лучше выглядел бы под одним из избирателей, Роби — одиноким подростком с анатомией Кена. Мужчина заметил блуждающий взгляд падчерицы и с минуту поиграл часами, скользящими по запястью — от стрессов он разболелся и сильно похудел, а в минуты обострения перед ссорой с женой уходил в библиотеку, хотя читал редко и без аппетита. Они с Сарти могли бы меняться одеждой, как сёстры-модницы, и обсуждать уродливые шпильки одноклассниц. В воображении Микелы они натянули банты и передники и взялись за руки, стройно шагая под удары игрушечного барабана.       — На это у нас есть слуга, дорогой.       Ракеле нетерпеливо кивнула в сторону столовой, пытаясь ухватить мужчину под локоть. Он не дался — и раз, и два, и три, и на четвёртый раз пора бы уже признать поражение. Микела считала, что в морщинах сила. Сила сказать «да» самосожжению, вечным мукам и маленькой роще за домом в пригороде-призраке, куда даже туристы не хотят ехать ради живописной сельской местности. Нет, она хотела умереть молодой. Прочной. Трусливой. Скажи Марти ей в средней школе «а давай вместе покончим с собой?», она бы ответила «давай», крепко вцепившись в его поцелованное пубертатом плечо. Мать смотрела на неё с вызовом. Лука невербально отказался зарываться в её юбки.       — Ну как скажешь. А что… — если бы Коломбо не отошла, они бы почти столкнулись лбами. Отчим, разве что, был чуть выше. Сперва он широко раскрыл объятия, однако скоро передумал и неловко сложил руки на груди, прокашлявшись. — Наконец снизошла до нас, пчёлка?       Микела прикусила губу. Здесь как в шахматах — пешки вперёд. Торжество на горе благородных трупов.       — Лука.       — Микела, милая, — мужчина ей улыбнулся. Фальшиво, ассиметрично. Ему с трудом удавалось сдержать удовольствие от встречи и вызванное ею возбуждение. Он тут же, будто приняв отсутствие немедленного возражения за согласие и имитируя манеру старого приятеля, потрепал падчерицу за плечо, и его рука на пару секунд задержалась на нём, не желая ослаблять хватку. Большим пальцем он потянул на себя ткань хлопковой рубашки, в которой она приехала. Внешне Луку всегда раздражало, что даже в его присутствии Микела не застёгивала первые две пуговицы. Она позволяла себе быть. Он всю жизнь порядочно имитировал. Представ пред ней обнажённым, он бы заплакал — Ракеле не оповестила его о скором присутствии дорогой гостьи, не дала ему подготовить свой лучший костюм. В её мире не существует любви, откуда ей знать о его намерениях?       — Давайте жить дружно, — наконец объявила о своём присутствии Павла, не в силах наблюдать разворачивающуюся сцену. В тени её первенства все забыли о том потенциале, что имела едва начавшаяся перепалка. Лука тем временем всё смотрел на Коломбо, заправляя карманы. А за скачущей тканью подкладки внимательно наблюдал Войтех, занявший место под сенью уродливой лепнины у лестничного ограждения второго этажа. Микела заметила его, однако не придала этому никакого значения. Силуэт юноши растворился во тьме так же быстро, как и появился.       В салате было мало масла, фрукты высохли, вино потеряло свой кровавый блеск, оставив хозяйку вне себя от счастья — к спиртному не тянулся даже Гавел, которому, как заведено, искренне всё равно, что пить, лишь бы бесплатно. Лука сделал глоток и подозрительно быстро отлучился в уборную, чтобы, видимо, почистить зубы. Не помогло, между резцом и клыком справа сверху у него осталась маковая семечка. До конца тайной вечери ему на это никто не намекнул из извращённой вежливости. Ракеле то и дело поправляла причёску, опасаясь неудачных снимков. Ни у кого в зале не было с собой фотоаппарата. Ровно в десять Павла ушла спать и, откланявшись, она невольно побудила остальных расходиться — на том и решили, что цель «не заколоть соседа вилкой» достигнута. Она единственная из всех всерьёз притронулась к еде. Коломбо лишь единожды позволила себе положить ладонь ей на колено под столом, на что активистка отреагировала неприятным симптомом безответного чувства — слегка отодвинувшись. Малое расстояние оказалось само по себе наказанием. Микела последней ушла из столовой с перекошенным от стыда лицом.       На дом снизошло очаровательное спокойствие. Она никак не могла уснуть, путаясь в двух одеялах, представляя в бреду и жаре себя русалкой, попавшей в сеть, только не было рыбака, а из открытого настежь окна ей шептала ужасы зубастая тень с рваными в мясо запястьями. Холодный пот и босые ноги — итальянка встала, смахивая дурное сновидение с подушек. Во рту пересохло, ей требовалось нечто, что усугубило бы положение.       Она не могла вспомнить, как оказалась сперва у спальни матери, где та в гордом одиночестве с полотенцем на голове украшала изнутри неказистое чадо арт-нуво и старого света, а затем у резной двери в кабинет Луки. Знала лишь, что та заговорщически прикрывала чьё-то беспокойное пыхтение. Коломбо оступилась и приложилась к стене, соображая план-кинжал —сколько в ней литров? Хотелось присесть, но не находилось достойной опоры. Содержимое бутылки ушло ей в мочевой пузырь, стопы сделались лошадью в мыле. Потными ладонями Микела помассировала панельную обшивку. Панельную ошибку, хохотнула она, когда пальцы разбежались по массиву дуба, и тут же шикнула своей опрометчивости, ведь в комнате кто-то был, а ей смертельно необходимо добраться до уборной до того, как тёплый поток зальёт ляжки и пол. Она повернулась к ручке, уже всем телом прислонившись к панелям и нерешительно ощупывая её, чтобы заглянуть внутрь. «Какой мерзкий холод», — ей не хватило сил произнести это вслух, поскольку вся энергия ушла на попытки не провалиться в погодливый мрак Луки.       Войтех провёл языком по его нижней губе, выискивая в затуманенном взгляде мужчины любопытство и немое приглашение, но тот только кивнул, чувствуя, как в плоть дрожащих бёдер впиваются юные пальцы. Он весь — влечение к тому, что никогда не позволило бы ему прикоснуться к себе при свете дня. Гавел толкнул его к столу, усаживая на край, усилием воли игнорируя растущую эрекцию, упирающуюся ему в брюки. Лука сипло вздохнул — он потянул Чеха за свитер, и тот строго шлёпнул ему по рукам с ответным стоном. Он и не думал раздеваться. Не здесь и не с ним. Он спасёт Антония от очередной ночи, проведённой в молитвах, играючи, одним плавным движением сняв с партнёра бельё и разведя ему ноги. Если бы он был в настроении говорить, то уветливо пошутил бы про игру в одни врата. Отрепетированное движение, левой — объятие сквозь предэякулят, правой — хваткой ревнивца ощупывать талию, плечи, ключицы. Прозрачная паутина между пальцев. Поцелуи верхним передним рядом зубов, испуганная лань. Причёска помешанного. Лука, развалившийся на документах и потянувший за собой, повисший у него на шее, точно хомут. Из-за боли в спине Войтеху расхотелось сжимать чужой трепет, и он взял мужчину в обе руки. Взгляд на часы — они с Микелой одновременно выцедили из воздуха треск, слившийся с бессильным скулежом её отчима. Она представила его в узком тепле Гавела, комично пульсирующим от собственного убожества, и хмурую сосредоточенность всадника с плетью в руке, сидящего верхом на чудовище из облаков аммиака. Для воплощения сцены в жизнь оставалось лишь закрыть за собой дверь. Назад в постель она возвращалась на цыпочках, и пол казался ей страшно липким от любви, всецело покрывшей планету.       Морок отступил к полудню. Коломбо отчего-то было невыносимо стыдно: то ли за фантасмагорию, невольной свидетельницей которой она стала, то ли за то, что мысленно подключилась к действию, не обронив при этом ни слова. В столовой процессия занимала свои места. Ракеле изо всех сил старалась скрыть одутловатость. Павла вошла уверенно, с налётом апатии, свойственной утреннему полудрёму и послеобеденной усталости. Она кивнула Микеле без всякого намёка на улыбку. Ментально они разминулись, и внимание итальянки снова оказалось приковано к входной арке. Все, думалось, ожидали одного — когда зайдёт Войтех. В атмосфере зловещего спокойствия он проскользнул почти незамеченным. Взгляды были прикованы сугубо к серому хлопковому джемперу Луки — его он надевал для игры в гольф. Прилизанным не так обидно пропускать восемь лунок подряд и получать восторженные отклики успешных товарищей, очевидно отрепетировавших реакцию задолго до встречи в клубе.       Вот он, вяло повернувшись к веснушчатой спине, прикладывается к ней холодными губами, обнимая безразличное тело за талию. Гавел проверяет новостную ленту, не вчитываясь ни в одну публикацию, и медленно продвигается к краю кровати — они ночевали в гостевой. Он всё-таки не позволил раздеть себя, разделся сам. Иллюзия выбора. Член политика стержнем палатки ещё стоит в фирменных шортах. Ему не хочется отпускать Чеха, но тот уже слишком далеко, чтобы просто сказать «нет». Вместо этого Лука разочарованно зарывается лицом в подушку. Маленькая пастораль, буколический шедевр: рогатый агнец и разнеженный пастух, бессознательно тянущийся за любимцем, истерзанным ураганом. Под еле слышное бормотание о побеге в загородный дом победитель поднимает с пола первые попавшиеся вещи и босиком выпроваживает остатки достоинства в глаз бури. Не сегодня, Минос. Нежнее, Зефир.       Ракеле оттянула нить бус, натянула улыбку в отместку за бессовестно натянутого мужа. Ей невдомёк, что самое страшное уже произошло. Без боли. Без неё.       — Войтех, глупышка… Ты перепутал корзины с бельём!       «Бестолочь». Юноша вопросительно охлопал бока и карманы и пожал плечами:       — Похоже, что так… — девичий цвет в каждом слове. Он наигранно зевнул, изображая наслаждение. «Войтех, помедленнее». «Пожалуйста…» «Поцелуй меня». Таков злодей — триумфатор обратился к сестре. Ужимка там, ужимка здесь, добрая воля, разливающаяся солью во рту. Он как бы говорил: «Кто-то же должен». Не выдержав, Павла вскочила с яростным тщанием, едва не уронив стул. Пропал аппетит.       В ванной вечно пахло осветлителем. Он, казалось, въелся в плитку. Но было и кое-что ещё. Резкий запах шампуня матери с каким-то претенциозно-соблазнительным названием вроде «жидкий шёлк» или «страстное яблоко». Микела покрутила в руках прозрачную бутылку — перламутровая жидкость медленно поползла к наклейке с составом. За решёткой фильтра копошились пауки. Она представила как Лука, едва заслышав их, громко завизжал и вывалился из комнаты с бритвой в руках, и улыбнулась. Потом глянула на его одеколон — такой дарят изменяющим уродам в день рождения и на день отца.       — Не знала, что ты здесь моешься.       Ракеле облокотилась на дверную арку, сложив руки на груди:       — Дорогая, я здесь живу.       Меланхоличная серия на пианино. Гроза; тощая, как общипанная новогодняя ёлка, телевышка в тумане, двадцать два градуса, Коломбо, обнимающая одеяло. Лёгкий ветер, носящий в себе землистые запахи. Геше открыла глаза. За балконом всё то же — туман и серый асфальт. Девочка смело зашагала в чужую душу.       Это место нельзя было назвать домом, но и чужим Микела его уже не считала. Окно в углу, предназначавшемся для миниатюрной кухни, на закате пропускало оранжевое свечение. Неизвестной породы цветок впитывал его своими грубыми размашистыми листьями. На тумбе стояла включённой старая бутербродница.       — Ну и роскошество… — присвистнула Геше, поднимая крышку. У неё была похожая, только игрушечная, нежно-розовая. Во впадинах-кратерах запёкся сыр. Она повернулась к разбуженной хозяйке, стоящей в дверях:       — Можно мне тоже?       — Можно.       Аппетита этому странному, лупоглазому ребёнку было не занимать. От постоянного напряжения у Коломбо затекло запястье — Геше требовала один бутерброд за другим, нетерпеливо стуча маленькими кулаками по столу. Ей хотелось обернуться и обнаружить, что в номере никого нет — даже её самой. Что она дома, а сзади её обнимает любящий гигант с веснушками на локтях.       Её редко окружали дети. Хотя «окружали» — не совсем удачное слово. Скорее, «брали в котёл». От «счастья материнства» тогда оказывалось невозможным спастись. Из её знакомых ни у кого не было детей, столкновения происходили либо на детских площадках, либо в гостях, где отец выступал на гитаре. Микела никого не узнавала, тушевалась от выпитого и находила себя в плену у детского сознания. Что сказать ребёнку? Что сказать десятерым? Их нелепые маленькие головы с мыслями-пчёлами мгновенно разбиваются о правду. «Дети, ваш хомяк умер». Рыдания. «Дети, после университета вы будете работать до тех пор, пока не свалитесь в могилу». Рыдания. «Дети, ваши родители презирают вас за потраченные впустую годы». Сначала удивление, затем — наверняка! — рыдания. Как с этим жить? (Она приподняла крышку — проверить хлеб. Ещё нет.) И самое главное — зачем? Этого ведь так легко избежать. Это рудиментарная норма. Заботясь о других без передыха, тупеешь. А если люди сами по себе тупеют на глазах, что произойдёт, смешай их нелепое существование с существованием людей меньших в размерах и громче в истериках? И всё это — на одной планете, в пределах комнатушки. Даже не норма, нет. Постепенное обоюдное разочарование. Как кого открываешь нежеланный подарок. Сколько угодно можно притворяться довольным. Пока не сдохнешь.       «Павла?»       «Да?»       «Ты хотела бы детей?»       «Детей? — она нахмурилась, шутливо оскорблённая. — Мне некогда, дорогая».       Войтех детей боялся. Что-то в них заставляло его корчиться от ужаса и отвращения.       — Сколько ты готова заплатить за счастье?       — Зачем платить, если можно его бесплатно подобрать?       — Чтобы за тебя хотя бы наклонились за ним. Ты если сама полезешь — упадёшь плашмя, — Геше хихикнула, прикрывая ладонью набитый рот. Микела скривилась. «Дети…»       — Я всё слышу.       Она тут же оглянулась — с опаской. Павлик насмешливо откинулась на месте, прикидывая, чего будет стоить закинуть ноги на угол стола, и продолжила:       — Нет ничего наивнее и глупее надежды на внезапное счастье. Особенно с другими людьми. Строй грандиозные планы сколько угодно — все они уходят. Никто не стоит того, чтобы рвать на себе волосы. Только ты сама. Из-за себя — сколько угодно рви. Неправильно говорят, что мы кузнецы собственного счастья. Отторжение прочих — вот, где кроется истинная сила. Полагающиеся на других добряки смешны, потому что похожи на детей-переростков, цепляющихся за чужую штанину. Это самый жалкий народ из всех — первыми они и уходят, не пережив какого-то малого потрясения. Их нужно баюкать, нужно успокаивать. Подминать себя под них, вставать с постели и, смотрясь в зеркало, стыдиться собственного вкуса. Они выпьют из тебя все соки и в конце концов, успокоившись, помашут рукой. Принято считать, что есть люди несовместимые — по мне так, совместимых не существует вовсе. Ты совместима сначала лишь с собой, а потом с землёй, в которую тебя положат, или с ветром, что унесёт твой прах в иную жизнь. Ты замужем? Никогда не выходи замуж. И не женись. Из всех браков самый удачный уже случился, нет смысла более и пытаться. И жалеть можно только себя. Голубь не срёт тебе на макушку ради удовольствия — так же и жизнь есть просто череда мудаков и случайностей. Они проходят. Не проходит только любовь, потому что это болезнь из числа неизлечимых. Или, например, вечны идиоты, пишущие плохие стихи. Ничего не хочу слышать! Это не хобби, если ты не умеешь писать. Это насилие над разумом. Гордись своим искусством потому, что ты мастер, или не допускай даже в мыслях прикосновения к клавиатуре. Стань сначала кем-то со своей личностью. Любовь тут не поможет. Любовь, она только побуждает бездарей строчить без перерыва. Столько мусора в мире — а они бессовестно его удваивают. Ещё хуже — расставания. И после них — нечто новое. «Вот теперь всё будет по-другому!» Ну разумеется, идиот. Будут новые имена в тех же идиотских строчках. Или новые приёмчики. Запомнил со школы, что есть такая штука, называется «троп», и рад. Вот уж тогда нагромождение чуши становится таким внушительным, что думаешь: «Когда ты подохнешь подо всем этим хламом?» Но они не дохнут. Нас всех переживут. Они и тараканы. Я читала где-то теорию о том, что тараканы переживут ядерную войну, а люди нет. Или это просто факт? Бог — ужасный человек. Почему он просто не швырнёт в эту планету громадный камень? Всё же лучше вечно гореть в аду, чем натыкаться повсеместно на эту поеботину. А они ходят по земле и ещё умудряются обманывать честный народ, чтобы новый материал насобирать после двух-трёх лет слёз и соплей. Ну это если разумному человеку не повезёт. Если повезёт — не пройдёт и года как всё закончится. Я очень долго наблюдаю за миром. Моим родителям в детдоме сказали, что я это делаю с самого рождения. Не помню. Но я остро чувствую дураков. Их слишком много, поэтому мне постоянно дурно. Хорошо, что эмбрион — не человек. Иначе я бы свихнулась, чувствуя их всех до рождения. Что такое жизнь, если у тебя нет выбора? Я бы кричала изо всех сил, умоляя меня уничтожить, пока я не выросла, обнаружив в сердце у себя зияющую прореху, в которую потом годами пыталась бы запихнуть поэзию, музыку, дождливые недели, наслаивающиеся на каникулярные, латынь и желание быть кем угодно, но не нормальной. Как интересно, что порой мы стремимся избежать того, что никогда бы и так не произошло. Почти как с Эдипом, — она скривилась. — Почти. Я родилась с очень странным мозгом. И сердце моё, оно будто наизнанку вывернуто, как и вся я. Внутренности, мышцы — снаружи. Оголённый провод, лёгкая добыча — так запросто меня можно убить. Зачем только? Я и сама могу. Могу и хочу, и сделаю. Когда-нибудь сделаю. Больно, когда люди касаются меня даже взглядами. Что уж говорить о дурацких стишках… Я не могу спать, зная, что их кто-то пишет. Тем более обо мне. Школа действительно длится вечно?       — Не знаю, — Микела не глядя отпила из своей кружки. — Я не закончила школу. Кто ты вообще такая?       — Заинтересованное лицо, — как бы вскользь сообщила Павлик, желая поскорее вернуться к монологу. — Когда мы теряем интерес к тому, что завораживало нас больше всего? Наверное, в эти минуты нас подводит воля, уступающая жадности. Мы так мало живём и столь многого не знаем. Кому хочется умирать, цепляясь за одну-единственную вещь, когда вокруг столько нового и блестящего, правда? Вот же ж аморальное ублюдство.       Коломбо с полным отсутствием интереса вытряхнула из бутербродницы крошки.       — И кто тебя обидел, что у тебя такой понос словесный?       — Обидел?! — девочка вскочила, упёршись ладонями в стол. — Меня?! Обидеть можно лишь существо, оставшееся на том этапе эволюции, который допускает бесполезное переживание. Это удел униженной твари.       Отложив в раковину нож для масла, Микела повернулась к подростку с выражением крайнего неудовольствия — клоун рассыпал по арене шарики, едва начав жонглировать. Геше очень шёл парик и томный вздох:       — Одноклассник. Виктор.       — Пацан?       — Ага.       Коломбо прыснула со смеху.       — Чё натворил?       — Проще будет сказать, чего он не натворил. Но ты не о том думаешь. Я как-то придумала в детстве целую космическую колонию существ. И где они теперь? Вот он — истинный ужас творца. Что родители Виктора видят, смотря на его прилежное существование каждый день, зная, что он неизбежно ускользнёт от них рано или поздно?       — Чего?       — Да чёрт знает. Мне как-то плевать. Можно попить?       Безразлично кивнув на коробку сока, стоящую на тумбе позади Геше, итальянка двинулась в коридор:       — Налей сама.       — Ты же только встала… И тебе совсем не интересно, что там с моими существами? Микела резко остановилась, не утруждая себя повторным обращением к источнику галдежа:       — Вообще нет, веришь? Вы, малышня, почему-то привыкли, что людям на вашу воображаемую чушь не срать с самой, блин, высоченной колокольни во вселенной типа — поэтому у детей рот не закрывается никогда. Мне лично совершенно не интересно. Я даже пьяная бы никогда никого младше себя слушать не стала, потому что это, мать его, бесполезнее, чем высшее образование, ага. Иди, пожалуйста, доставай своих родаков. Это вообще-то типа их работа — кивать и улыбаться, чтобы их чадо чьим-то заслуженным безразличием не травмировалось. Пиздец поколение…       Она хотела сказать что-то ещё, но глаза её широко открылись, а губы налились такой тяжестью, что невозможно стало ими пошевелить. Коломбо смотрела на Геше сквозь шум водопада, брызгами её хлестало по лицу. Девочка по ту сторону дрожала. Отражение играючи протягивало руки сквозь бурную завесу, разводя в стороны потоки воды. Микела сделала шаг ему навстречу, но оступилась на мокром камне. Павлик ей улыбнулась. Девушка улыбнулась в ответ. Что-то помпезное было в том, как череп её раскрошился о мокрую землю, выпуская переросшее кости чудо.       — Я спать, — она махнула рукой на прощание, скрываясь в разводах на обоях. Геше принялась водить пальцем по пустой тарелке, собирая крошки.       Прогремел гром; воздух наполнился дробью беспокойного ветра. Забарабанил дождь. Во потёмках очертания мебели окончательно растворились. Такое часто случалось летом, когда Гавелы оставляли открытыми большие стеклянные двери во двор и выключали во всём доме свет, блуждая в темноте до следующего утра, ожидая восхождения румяного диска над облаками почти мятного оттенка. Сейчас же небо сделалось коричневым — как с утра зимой на средней полосе России. Казалась, грандиозное бедствие набирало темп — но ничто не способно было сделать облезлые деревья привлекательнее тех, что стояли на родине её когда-то зелёными и свежими. Микела присела на край кровати, оглядывая ноги незнакомки. Та крепко спала, её тело в отсутствие всякого движения выглядело почти безжизненным. Удивительно, как неподвижно некоторые из нас переживают ночи, не ведая, что наблюдатели страшатся нашего покоя, одиноко томясь в тех ужасах, что приходят им на ум в предрассветные часы…